Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

еще в номере:

Забытая книга. Часть ХVI

Аронзон(Продолжение. Начало в №№ 555-569). В 2004-2020 годах в разных изданиях были опубликованы десятки статей, посвящённых современной литературе: рецензии, репортажи, интервью... Евгений Водолазкин, Даниил Гранин, Алексендр Генис, Дмитрий Быков, Александр Кушнер, Вера Полозкова, Мариэтта Чудакова, Михаил Елизаров, Андрей Дмитриев, Игорь Золотусский, Алексей Иванов, Илья Стогов, Александр Архангельский, Виктор Ерофеев, Андрей Арьев, Бенгт Янгфельдт, Ник Харкэвэй... Всё это составило «Забытую книгу».

Автор.

190.

БЕСПРЕРЫВНАЯ КРАСОТА
(«Городская среда», 2019 г.)

«Хорошо гулять по небу. // Босиком. Для моциона. // Хорошо гулять по небу, // вслух читая Аронзона!» В этих строках шуточного меньше, чем можно подумать. Многие стихи Леонида Аронзона написаны словно бы специально для того, чтобы их читали любители ходить босиком по облакам. Как вы понимаете, таких любителей не может быть много.

191.

Из РАЯ В РАЙ
(«Псковская губерния», 2019 г.)

Леонид Аронзон в лучших стихах выступал как переводчик с небесных языков

«В рай допущенный заочно,
я летал в него во сне,
но проснулся среди ночи:
жизнь дана, что делать с ней?»
Леонид Аронзон.

Автору «Псковского шоссе» поэту Леониду Аронзону 24 марта 2019 года исполнилось бы 80 лет. Аронзон умер в 31 год 13 октября 1970 года после тяжёлого ранения. Выстрел прозвучал в горах в Узбекистане при не до конца прояснённый обстоятельствах. Застрелили? Застрелился? Несчастный случай?

«Нет в прекрасном перерыва»

Чтобы об Аронзоне узнали, обычно вначале упоминают Бродского. Это насмешка судьбы. Вариантов несколько. Аронзон - главный соперник Бродского. Или распространитель стихов Бродского. Или человек, который ввёл Бродского в «ахматовский круг». Или человек, которого Бродский из этого круга вытеснил. Но упоминание Иосифа Бродского желательно. Так легче понять масштаб и привлечь внимание.

Бродский дожил до своей прижизненной славы, а Леонид Аронзон, разве что, до публикации - и то, по знакомству - в газете «Комсомолец Узбекистана».
Сегодня, когда издан двухтомник Аронзона, казалось бы нет необходимости в качестве тарана пускать впереди фигуру Бродского - для того чтобы пробить брешь неизвестности. Достаточно прочесть: «Так смотри на траву по утрам, когда тянется медленный пар,// рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,// где ты высохшей веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,// что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече...»

Но чтобы прочесть, надо знать, где читать и что читать.

«В сравнении с утончённым эстетизмом его коротких стихов многословный и обстоятельный Бродский в 70-е годы казался архаически-тяжеловесным, слишком приземлённым, рассудочным,
 - вспоминал поэт Виктор Кривулин. - Стихи же Аронзона шли "путём слетевшего листа", оставляя на слуху слабый осенний шорох, перерастающий в органное звучание потаённой музыки смыслов...»

Жизнь, да и смерть Леонида Аронзона трагичнее, чем Иосифа Бродского. Хотя по стихам этого не скажешь. «Я созерцал, я зрил и только. // День как разломленный на дольки // тяжёлокожий апельсин // прохладой оживлял без сил // сидящих вдоль кустов старух. // Кружился тополиный пух...» Строки взлетают. Приятная прохлада перетекает из строфы в строфу.

«Серебряный фонарик, о цветок, // запри меня в неслышном переулке // и расколись, серебряный, у ног // на лампочки, на звёздочки, на лунки...» Это уже из стихотворения, посвящённого Бродскому. И дальше: «Как колокольчик, вздрагивает мост, // стучат трамваи, и друзья уходят, // я подниму серебряную горсть // и кину вслед их маленькой свободе, // и в комнате оставленной, один, // прочту стихи зеркальному знакомцу // и вновь забьюсь у осени в груди // осколками, отбитыми от солнца...» Здесь всё - части целого. Горсть, осколки... И тот, кто смотрит в зеркало, - тоже часть какого-то огромного сверкающего ослепительно прекрасного мира.

А это «Псковской шоссе»: «Белые церкви над родиной там, где один я, где-то река, где тоска, затянув перешеек, // чёрные птицы снуют надо мной, как мишени, // кони плывут и плывут, огибая селенья. // Вот и шоссе, резкий запах осеннего дыма, // листья слетели, остались последние гнёзда, // рваный октябрь, и рощи проносятся мимо, // вот и река, где тоска, что осталось за ними?..» Написано в  1961году. Бродский «Псковский реестр» сочинит через несколько лет.

Географическая привязанность, впрочем, не столь важна. Рай не определяется долготой и широтой. «Идти туда, где нет погоды, // Где только я передо мной.// Внутри поэзии самой // Открыть гармонию природы».

Открыть гармонию, а не закрыть. Это сложный путь. Плыть по течению естественнее, но бессмысленнее. «Боже мой, как всё красиво! // Всякий раз как никогда. // Нет в прекрасном перерыва, // отвернуться б, но куда?».

С одной стороны, Аронзон словно бы уговаривает себя. Кругом красота. Одна сторона света прекраснее другой. Ад невидим и не слышен. Объясняется это сознательным выбором. Ему было от чего отказываться в стихах. Ему было что забывать. Заражение крови. Почти неизбежную ампутацию ноги с перспективой скорой смерти («Если проживёт три дня, поправится»), вторую группу инвалидности.

«Я знаю, мы внутри небес...»

Аронзон про ад знал слишком много. Но он имел полное право о нём лишний раз не говорить, хотя бы в стихах. В них есть, где разгуляться («Природа, что она? Подстрочник // с языков неба?...»). Это природа человека, а не природа зверя в человеке. И, в таком случае, Леонид Аронзон в лучших стихах выступал как переводчик с небесных языков («Я знаю, мы внутри небес...»). Он их знал хорошо. Но это совсем не было похоже на казённый оптимизм официальной поэзии, и поэтому влиятельными людьми не приветствовалось.

Владимир Эрль рассказал такую историю, связанную с Леонидом Аронзоном: «О суициде он говорил всегда, с первого момента нашего знакомства. Помню, ещё в 65 году он мне сказал: «Володя, ведь понятно, что нам впереди ничего не светит. Пока всё это делается (имея в виду советскую систему), нам всё равно не удастся ни напечататься, ни жить по-человечески. Давай напишем коллективное письмо: пускай нас расстреляют к чёртовой матери. Всё равно мы будем внутренними врагами до конца своих дней».

Нет, про ад и его адские боли Аронзон знал слишком много. Он не игнорировал ад, а выворачивал наизнанку. Таким образом, и рождались строки: «Приближаются ночью друг к другу мосты, // и садов и церквей блекнет лучшее золото. // Сквозь пейзажи в постель ты идёшь, это ты // к моей жизни, как бабочка, насмерть приколота».

Об этом чуть подробнее - в документальном фильме Максима Якубсона (ВГИК, мастерская режиссёра Марлена Хуциева), снятого в 1997 году. Якубсон снимает свои фильмы о людях из «параллельных вселенных» - Роальде Мандельштаме,* о Павле Адельгейме.

И когда мы читаем слова вдовы Аронзона Риты Аронзон-Пуришинской: «Я в жизни не встречала человека более весёлого, остроумного и обаятельного, чем он», то поверить в это помогают оставшиеся стихи. Объяснение у самого Аронзона было такое: «Мое веселье - вдохновенье...» Веселье было своего рода производственной необходимостью и жизненной силой.

...Июль. Воздухоплаванье. Объём
обугленного бора. Редколесье.
Его просветы, как пролёты лестниц.
Олений мох и стебли надо лбом.
Кусты малины. Папоротник, змей
пристанище. Синюшные стрекозы.
Колодезная тишь. Свернувшиеся розы.
Сырые пни. И разъярённый шмель...

Неизбежные бабочки здесь тоже появляются. Это тяга к прекрасному в чистом виде. Подходящие цитаты у Аронзона отыскиваются легко и просто: «В каждом сквере деревья, должно быть, теперь прекрасны», «Как счастливо опять спуститься в сад...». Или самое-самое  убедительное: «Хандра ли, радость - всё одно: // кругом красивая погода!» Другой погоды просто не бывает. Неизбежность красоты обнадёживает. Проскальзывает шутливая жизнерадостность, вполне обэриутская («Как летом хорошо - кругом весна!..») Но откуда-то всё время выскальзывает страшный вопрос - один и тот же, про жизнь: «Цветок воздушный, без корней, // вот бабочка моя ручная. // Вот жизнь дана, что делать с ней?» Когда корни в небе, а не в земле, такие вопросы неизбежны.


Земли много, а неба - мало («Несчастно как-то в Петербурге. // Посмотришь в небо - где оно?..» Хочется возвысится, а не опустится («На небесах безлюдье и мороз, // на глубину ушло число бессмертных, // но караульный ангел стужу терпит, // невысоко петляя между звёзд...») И как спасение - живительная любовь, соединяющая небо и землю («Красавица, богиня, ангел мой, // исток и устье всех моих раздумий, // ты летом мне ручей, ты мне огонь зимой, // я счастлив оттого, что я не умер...»)Любовь как оправдание жизни.

В фильме Максима Якубсона звучат слова жены Аронзона Риты, обращённые к мужу: «Лёнька, камушек ты мой драгоценный...» Лучшие стихи Леонида Аронзона - россыпь драгоценных камней, хотя ещё лучше сравнить их с бабочками («Всюду бабочки лесные - неба лёгкие кусочки...»)
Его стихи - лёгкие кусочки неба. Так рождается чувство полёта. 

Леонид Львович Аронзон (24 марта 1939, Ленинград - 13 октября 1970, под Ташкентом) - русский поэт.

Рита Аронзон-Пуришинская: «Из своих тридцати одного года двадцать пять лет он писал стихи, двенадцать лет мы прожили в огромной любви и счастье. Он работал учителем русского языка, литературы и истории, а также грузчиком, мыловаром, сценаристом и геологом».

192.

ПСКОВ КАК БОЛЕЗНЕННОЕ ВООБРАЖЕНИЕ
(«Псковская правда», 2011 г.)

Псков в литературе упоминается сотни раз, но чаще как промежуточный пункт, железнодорожная или автобусная станция. Однако это очень важный пункт, который нельзя обойти стороной.

Наиболее привычный литературный образ Пскова - героический, как в поэме Константина Симонова «Ледовое побоище». («Всю ночь гремела канонада, // Был Псков обложен с трех сторон, // Красногвардейские отряды // С трудом пробились на перрон...» В подобном духе написаны тысячи стихотворений, в основном, псковскими авторами. Отличить авторов почти невозможно. Все подается в одном ритме, размере, и мысль присутствует тоже только одна. Но существуют литературные образцы и другого рода.

Тихое счастье

К примеру, у Михаила Зощенко в повести «Мишель Синягин» главного героя занесло в Псков в 1917 году. Мишель Синягин с матерью и теткой, по выражению автора, застрял «в этом небольшом славном городишке». Мишелю - натуре поэтической, утомленному столичными ресторанами, певицами и мордобоем «славный городишко» и его окрестности понравились за тишину. Тем более что в Пскове ему повстречалась Симочка - энергичная рябая вдовушка с шестью дочерями. За чтением стихов во время лесных прогулок выяснилось, что вдовушка неожиданно забеременела. И тут же Псков перестал казаться Мишелю тихим местом. Мишеля вынуждают жениться, но при первом удобном случае он из Пскова бежит. Но счастья нигде не находит и спустя несколько лет, опустившийся, он возвращается. Денег до Пскова ему не хватило, и он берет билет до Луги, рассчитывая «оттуда как-нибудь добраться до своего сказочного  города,  где  когда-то прервалось его счастье». Так что Псков, в котором он боялся сдохнуть в окружении семейных ценностей, превращается в «сказочный город», до которого ему от Луги приходится идти пешком. Здесь его встречают жена с очередным мужем, на руках которых он вскоре и умирает от воспаления легких, и оказывается на тихом монастырском кладбище.

В Пскове литературные герои вообще часто болели. Тот же Парфён Рогожин у Фёдора Достоевского. В знаменитом разговоре в вагоне Рогожин князю Мышкину рассказал:

«... родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат, подлец, ни мать ни денег, ни уведомления - ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал».

Лисы и ежи

В Пскове болели не только литературные герои, но и создатели настоящей литературы. Тот же Иосиф Бродский, создавший после приезда в Псков в марте 1963 года целый поэтический очерк «Псковский реестр» («... на льду Великой // катанье, говоря // по правде, сдуру, // сугробы, снегиря, // температуру...») Наверное, это лучшее, что говорилось о Пскове в стихах.

Поэзия оказалась фотографически очень точна. Не случайно Бродский захватил с собой в Псков фотоаппарат «ФЭД». Картинки Пскова, Изборска, поездка на такси, шницеля в столовой, простуда... Гостиница «Октябрьская» на нынешнем Октябрьском проспекте, в которой он жил, впрямую не упомянута, но она в реестр тоже вошла, потому что поэт в Псков приехал вместе с Мариной Басмановой («Колыбель любви - белее снега...»). Ей он «Псковский реестр» и посвятил.

Бродский по просьбе Анны Ахматовой привёз в Псков для Надежды Мандельштам  (она преподавала в Псковском пединституте) книгу Исайи Берлина «Еж и лиса». Берлин отталкивался от высказывания Архилоха: «Лис знает много секретов, а еж, один, но самый главный». По мнению Исайи Берлина, лисы стремятся к нескольким целям одновременно, они «разбрасываются, пытаясь добиться сразу многого, их мышление не объединено концепцией». Лисы «видят мир во всей его сложности». Английский философ считал, что  Шекспир и Пушкин -  лисы. В отличие от Ницше или Достоевского. Бродский, посетив вместе с Анатолием Найманом коммунальную комнату, в которой жила Надежда Мандельштам, передал ей «Лису и ежа». Вдова Осипа Мандельштама, снимавшая в Пскове комнату у женщины по фамилии Нецветаева, тоже, скорее всего, была ежом. В отличие от лисы-Бродского. Так что полноценного разговора не получилось. К тому же, Надежда Мандельштам неожиданно стала хвалить Евгения Евтушенко. Оправданием могло служить только то, что она была больна. Впрочем, как и Иосиф Бродский. Псковская весна действовала на обоих не лучшим образом.
«Псковский король»

Нелюбимый Бродским Евгений Евтушенко о Пскове, разумеется, тоже писал. Если у Бродского - «Псковский реестр», то у Евтушенко - «Псковские башни». В стихах угадывается псковский кузнец и реставратор Всеволод Смирнов:

«Восстав на те порядки скотские, // когда в разоре башни псковские // собой являли лишь позор, // он бисер доводов рассыписто // метал...»

Картина, изображенная фрондирующим Евтушенко в 1971 году, хорошо узнаваема:

«Взывал, что башни те беспаспортно, // стоят заброшенно, // беспрапорно, // подобно каменным гробам. // Ловя тупых чинуш на лестнице, // о прапорах железных лекции // читал художник медным лбам...»

А вот у Андрея Вознесенского в стихотворении «Оленёнок» - о русско-французской Ольге - неожиданно на левой руке героини мелькает «псковский браслет». Стихотворение, написанное Вознесенским в том же 1963 году, что «Псковский реестр», в то время, когда Вознесенский уже ездил в Париж, а Бродский - ещё  в Псков.

У Маяковского поэма «Владимир Маяковский» 1913 года заканчивается громогласным эпилогом:

«Иногда мне кажется - // я петух голландский // или я // король псковский. //     А иногда // мне больше всего нравится // моя собственная фамилия, // Владимир Маяковский».

При желании любой человек может хотя бы ненадолго стать королем псковским. Или королевой.

«Чучело баранье»

Мастер иронии Саша Чёрный при желании нашёл бы как по поводу псковского короля сыронизировать. Псков он знал намного лучше Маяковского, одно время, еще до революции, служил здесь помощником смотрителя в 18-й полевом запасном госпитале. Госпиталь располагался в Поганкиных палатах, о которых он однажды написал:

«Поганкины палаты // Белее изразца. // На столбиках пузатых // Свисает свод крыльца».

Но есть у Саши Черного стихи не столь безобидные. В «Псковской колотовке» предстаёт неканонический образ псковитянки: 

«Как колтун, торчали кудри, // Шейка гнулась, как змея, - // И паркет был бел от пудры // На аршин вокруг нея!».

Саша Черный не жалел яда, слишком уж сильное на него нашло вдохновение:

«Вмиг с апломбом плоской утки // Нагло всем закрыла рты: // Сплетни, вздор, тупые шутки, // Водопады клеветы... // Предрассудок... Воспитанье... // Почему никто не мог // Это чучело баранье // Взять за хвост и об порог?!»

В 1917 году Саша Чёрный снова приехал в Псков - служить в Управление военных сообщений в Пскове. С его придирчивым взглядом на Советскую власть и некоторых псковитянок, из Пскова ему был прямой путь на границу - в Вильно, Берлин, Париж. Псков для него  стал последним русским городом.

Кресты и купола

В общем, Саша Черный карьеры в Пскове не сделал, а вот автору «Мелкого беса» Фёдору Сологубу, судя по всему, здесь даже перепала награда, о которой он в 1891 году написал:

«Когда служил я в славном Пскове, // То я не думал о чинах, // Себе не портил даром крови // Мечтой тщеславной о крестах».

Однако педагогическая награда все же нашла будущего известного литератора, и бурных чувств  он скрывать не стал, иронично заметив:

«Раз, - неожиданность какая! - // Совсем случайно я прочел, // Пакет по службе получая, // Что я в чины произошел. // Узрев себя в солидном чине, // Возликовала вдруг душа, // И я по этакой причине // Невольно сделал антраша».

Антраша - это балетное па, прыжок, при котором танцующий быстро ударяет несколько раз ногою о ногу. На такое, пожалуй, был совсем неспособен небалетного вида Сергей Довлатов, который в середине 70-х годов XX века в Пскове бывал несколько раз.

В отличие от зощенковского Мишеля Синягина, главному герою довлатовского «Заповедника» не пришлось идти от Луги до Пскова пешком.

«Разбудили меня уже в Пскове, - печально констатирует лирический герой. - Вновь оштукатуренные стены кремля наводили тоску. Над центральной аркой дизайнеры укрепили безобразную, прибалтийского вида, кованую эмблему. Кремль напоминал огромных размеров макет». 

Сергей Довлатов точно описал похмельный синдром, помноженный  на псковскую действительность.

Не к добру

Но в каком бы виде не представал литературным героям Псков, он,  то и дело, звал в дорогу. Совсем как героев «Униженных и оскорбленных» Достоевского:

«Завтра же мы выезжаем по Псковской дороге...»

О Псковской дороге и псковских вокзалах лучше многих других знал все тот же Михаил Зощенко, одно время служивший здесь милиционером. Отсюда и хорошее знание криминальных обычаев. Так что свой рассказ «Узел» он начинает  словами:

«Воровство, милые мои, - это цельная и огромная наука».

Действие, само собой, происходит в Пскове. Бабка Анисья Петрова сидит на вокзале, и посещают ее самонадеянные мысли:

«Со мной, думает, вместях узел не сопрут. Не таковская я старуха. Сплю я довольно чутко - проснусь».

Но псковские воры оказываются людьми искусными и артистично вываливают перед бабкой зеленую трёшку. После чего старуха «плюхнулась, конечное дело, вслед за трёшкой, придавила её ногой, после наклонилась незаметно - будто Господу Богу молится и просит его подать поскорей поезд. А сама, конечное дело, трёшку в лапу и обратно к своему добру». Но садиться Анисье Петровой было уже некуда. Господь Бог отвернулся, и узел исчез. Это было тем более печально, что трехрублевая купюра оказалась фальшивой. Так что эту трёшку Анисья Петрова с трудом продала за полтора целковых.

Псков это такой город, в котором нельзя размениваться по мелочам.

193.

ДЕТСКИЙ САД
 («Городская газета», 2007 г.)

В Центральном Доме художников в Москве прошла международная ярмарка интеллектуальной литературы non-fiction № 9

Загадочное явление

На этот раз в центре внимания была детская литература. Посольство Швеции организовало экспозицию, посвященную 100-летию Астрид Линдгрен. Свои книги представлял норвежский писатель Стиан Холе. Людей веселил норвежский путешественник Томас Эстедаль. Ему не уступала Марина Москвина. Автор «Реки, текущей вспять» Жан-Клод Мурлева рассказывал о новой книге «Зимняя битва». Между стендом своего издательства и конференц-залом метался автор детективов Лев Гурский (в миру - Роман Арбитман). В одном месте он рекламировал книги, в другом - задавал вопросы Леониду Юзефовичу и Виктору Бабенко (разговор шел о кризисе детективного жанра).

Перед презентацией книги Андрея Шарого, посвященной Карлу Маю, по залу ходил немолодой мужчина с двумя сумками, полными книг. Он у всех настойчиво выспрашивал: «Где будет выступать Гойко Митич?» Но вскоре появились девушки в псевдоиндейских головных уборах, и вопрос отпал сам собой. Однако легендарный исполнитель ролей индейских героев так и не появился (наверняка помешали коварные «бледнолицые»). Зато в конференц-зал вошел знаменитый режиссер Юрий Норштейн. В его приход до последнего не верили и сами организаторы. Но он приехал, и его приветствовали аплодисментами, каких больше никто не удостоился.

Юрий Норштейн сел за стол и начал внимательно листать книгу норвежского писателя и художника Стиана Холе. На недавней книжной ярмарке в Болонье его «Лето Германа» была признана лучшей детской книгой.

Стиан Холе сел к ноутбуку и стал наглядно демонстрировать, каким образом он пишет свои книги. Он сказал, что «в каждой картинке должна быть загадка. В ней должно быть две вещи, о которых не упоминается в тексте. Это как бы чтение между строк». «Я работаю по формуле 1+1=3, - добавил г-н Холе, не отрывая головы от экрана ноутбука. - Мне хочется действительность преобразовать мечтой. Работа над книгой - это как написание песни. Но если в песне текст соединяется с музыкой, то в книге - текст с иллюстрацией... Кто такой Герман? Это я сам. Я сам и три моих сына».

Выход фантазии

Юрий Норштейн был немногословен. Он скромно произнес: «Я рисую настолько, насколько может рисовать режиссер, работающий с художниками. Моя жена - художник...» Затем он вспомнил об «абсолютном шедевре Хитрука «Остров»». Речь зашла об экранизациях (Норштейн - автор «Шинели»). «От слов Гоголя невозможно оторваться. - На лице Норштейна появилась улыбка. - Текст такой силы, что становишься его пленником... Я не понимаю слова «экранизация». Максимально, что может быть - хорошее прилежание. Надо постараться перевести текст на экран, найти ему метафору. И это только начало. Дальше начинает работать фантазия».

Экранизация - вещь, конечно, неблагодарная. Отойдешь от авторского текста, вмешаешься в сюжет - проклянут и опозорят. Будешь следовать тексту и сюжету буквально - почти наверняка по дороге потеряешь дух книги. Да и образы героев у всех читателей разные. Всем не угодишь. Норштейн - тоже режиссер не для всех. Не может быть поэзии для всех, а Норштейн - лучший поэт российской мультипликации (анимации).

Я обратил внимание на одну особенность: на выставке, посвященной детской литературе, почти не было детей. Видимо по этой причине как дети вели себя взрослые. Особенно любопытным получился диалог Александра Проханова и Эдуарда Лимонова. Мне кажется, эти два немолодых писателя еще не потеряли подросткового максимализма. Их общественно-политическая дискуссия носила название «Выхода нет».

194.

ЖИВОЕ ИСКОПАЕМОЕ
(«Городская газета», 2006 г.)

Продолжаем разговор о Московской международной выставке-ярмарке. На очереди - музыкальный критик Артемий Троицкий.

О стыде

Артемия Троицкого, между прочим, девушка из издательства «Время» представила как обозревателя журнала Playboy. На что Троицкий тихо возразил: «Я давно там не работаю. И вообще, я не обозреватель, а основатель русского «Плэйбоя».

Увидев в моих руках диктофон, Троицкий попросил окружающих не шуметь. «Интервью для радио», - сказал он. - «Это не радио, это Интернет («Псковинформбюро») и «Городская газета». Так что можно шуметь, - ответил я. - Кстати, по поводу шума. Шума в эфире. Есть ли у нас в России радиостанция, которую вам не стыдно слушать?» - «Те радиостанции, которые мне слушать неприятно, я, естественно, и не слушаю. Радио и телевидение, при всей их гнусности, имеют одну очень правильную черту. Не хочешь смотреть - выключи. Не хочешь слушать - выруби. И это очень хорошо. Если бы не было у нас такого права, то, в общем-то, можно было бы умирать. Или делать подкопы и уходить в неизвестность. Есть, по крайней мере, одна радиостанция, которую мне действительно стыдно слушать. Это «Русское радио». - «А все остальные - не стыдно?» - «Все остальные - такие скучные, стандартные. Могу слушать «Серебряный дождь». Я бы не сказал, что их программирование меня на сто процентов устраивает, но, по крайней мере, это единственная имеющая к музыке отношения радиостанция, которую мне слушать, как правило, не противно». - «Есть ли что-нибудь, на ваш взгляд, в нашей музыке достойного, что появилось в XXI веке?» - «Боюсь, что в русской музыке XXI века я ничего интересного не услышал. Все ребята, которые мне симпатичны - Шнуров, Дельфин или Илья Лагутенко - это те люди, которых я знаю лет шесть, семь или больше». Затем разговор как-то неожиданно (не без помощи окружающих) перешёл на финскую эстраду, поклонником которой Артемий Троицкий является. Впрочем, читателей «Городской газеты» эта тема  вряд ли сильно вдохновит. Тем более, вскоре Троицкому позвонили по мобильному телефону, и состоялся короткий, но очень емкий разговор: «Коля? Понимаешь, я сейчас занят. У меня презентация. Перезвони через два месяца».

О вечном

Что же касается книги, которую Троицкий на выставке-ярмарке представлял, то называется она - «Я веду вас в мир... поп». И он её не писал. В том смысле, что её вообще никто не писал. Это неотредактированная стенограмма выступлений Троицкого на журфаке МГУ, где он ведёт спецкурс для будущих музыкальных журналистов. А так как одному ему делать это скучно, то с собой он приводит какую-нибудь знаменитость. Хакамаду, Матецкого, Макса Покровского... Вещь получилась - на любителя. Настоящему меломану от этой книжки проку мало. Но совсем уж юным и начинающим введение в поп-музыку прочитать стоит.

Троицкий, конечно, человек противоречивый. Музыкальные вкусы у него - весьма специфические. Но имя своё он заслужил честно. С точки зрения музыкальной журналистики, как мне кажется,  уже давно появились те, кто пишет тексты по-русски, как минимум, не хуже, чем Троицкий. Борис Барабанов, Максим Семеляк, Андрей Горохов... Не говоря уж о Василии Соловьеве-Спасском с его безумными «Всадниками без головы». Но слово Троицкого всё равно весит больше, чем слова других музыкальных критиков. Так повелось. Исторически сложилось. Он старше всех. Он первый. Троицкий как мог писал о рок-музыке в журнале «Ровесник» в то время, когда само слово «рок» находилось под запретом. Он пытался играть на бас-гитаре в «Звуках Му» и даже стал автором первоначального текста их хита «Досуги-буги». За тридцать лет своей бурной деятельности он перезнакомился с половиной рок-звёзд планетарного масштаба. Был большим начальником на российском телевидении («Программа «А» и т.п.). Именно Троицкий возлежал на диване в «Кафе «Обломов» на НТВ и вёл передачу «FM-Достоевский» на «Европе-плюс». В книге он справедливо представлен как «Живое ископаемое». Действительно, живое, потому что гонорары до сих пор он получает такие, что другим музыкальным журналистам и не снились (10 тысяч долларов в месяц). Жить можно. А Троицкому я благодарен хотя бы за то, что именно благодаря ему в конце восьмидесятых узнал о существовании Ленни Кравица. (Бурные продолжительные аплодисменты. - Так писали в стенограммах съездов КПСС. Именно так пишут в стенограммах лекций А.К.Т.)

195.

 «ФЕВРАЛЬ. ДОСТАТЬ ЧЕРНИЛ И...»
(«Городская среда» 2010 г.)

Борису Пастернаку 120 лет.

Несмотря на то, что Бориса Пастернака исключили из Союза писателей, а его роман «Доктор Живаго» на родине признали вредным, язык не поворачивается назвать жизнь Пастернака неблагополучной. Поэты такого уровня до благородных седин, как правило, в России не доживали.

Но благополучие Пастернака, прежде всего, не внешнее, не парадное. Пастернак был благополучен внутренне. Его душу не разрывали на части совсем уж отчаянные демоны. Его ошибки не казались роковыми. Но это не делало его поэзию мельче, тише...

Наоборот, это придавало его творчеству больше основательности.

В его ранних стихах множество пестрых лоскутков, из которых получаются причудливые картинки. «Поднимаются вздохи отдушин // И осматриваются - и в плач. // Черным храпом карет перекушен, // В белом облаке скачет лихач». Там больше музыки, чем слов.

Пастернак и был музыкантом. Композитором. Его поэзия - не только музыка, но и рояль в придачу. Рояль-то и придавал основательности тому, что он делал, не позволял музыке совсем уж оторваться от земли.

С роялем наперевес с этажа на этаж не побегаешь.

 «Дворня бастует. Брезгуя // Мусором пыльным и тусклым, // Ночи сжигают до брезгу // Через заборы на мускулах».

Его вдохновляла легкая путаница. Пастернака в этом упрекали и продолжают упрекать посмертно, во всем обвиняя еврейскую Одессу (отец Бориса Пастернака родился в Одессе). Но это все равно, что искать корни пастернаковского языка в Испании (предки Пастернака - испанские евреи).

Его русский язык невообразимо свободен, и это позволяло ему прокладывать дорогу бесчисленным рифмам и с помощью них - уноситься далеко-далеко.

Забавно, что многие знатоки творчества Пастернака считают его «летним поэтом». Для меня он скорее «зимний».

Только зимой «луч солнца, как лимонный морс». Только зимой «луна скользит блином в сметане, // Все время скатываясь вбок».

«...Снег идет, и все в смятеньи: // Убеленный пешеход, // Удивленные растенья, // перекрестка поворот».

Когда Пастернак оказывался на перекрестке, то умел выбирать правильное направление, не дожидаясь подсказок.

С роялем наперевес с этажа на этаж, разумеется, не побегаешь. Но поэт все равно любил скорость. Не случайно, «Стихи мои, бегом, бегом...». Не случайно, «Столбы, скача под шины, // Несли ко всем чертям...»

Стать народным поэтом  Пастернак не мог из-за своей цельности. Он не готов был умереть под забором, также как не готов был шуметь с высоких трибун, проклиная и воспевая.

Стихи Пастернака не выносит тот, кто любит горькое, и разучился удивляться.

Творчество Пастернака возмущает тех, кто не видит сходства воображения с преображением, кто довольствуется тем, что есть.

А Борис Пастернак был ненасытным человеком, который имел право сказать: «Будущего недостаточно, // Старого, нового мало. // Надо, чтоб ёлкою святочной // Вечность средь комнаты стала».

Но, возможно, Пастернаку и вечности было мало.

Продолжение следует

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий