Корни слов. Лев Успенский

Лев УспенскийЖанр, в котором работал Лев Успенский, можно назвать «филологическими приключениями». В аннотациях это называлось «занимательная лингвистика». Она была действительно занимательной, и книги Успенского издавалась сотнями тысяч экземпляров. Но, как выяснилось в последствии, не все. Некоторых его книг не видели не то, что читатели, но и сам автор.

«Полгода ложился спать одетым в ожидании ареста»

О своём детстве и юности в псковском имении Костюриных Лев Успенский упоминает в книгах не раз. Костюрины - это предки Льва Успенского по материнской линии. Одну из своих книг Успенский вообще в подзаголовке назвал «Записки старого скобаря». 

Учитывая, что он много времени провёл в Псковской губернии и в Псковской области (в частности, работал землемером в Михайловской волости Локнянского района), многие его истории связаны с псковской топонимикой и псковскими говорами.

Открываем наугад книгу «Слово о словах» и почти сразу же натыкаемся на такие строчки: «Если бы лет сорок назад где-нибудь возле Великих Лук, завидев замурзанного парнишку на деревенском крыльце, вы окликнули его"Вань, а ваши где?", вы рисковали бы услышать в ответ что-то вроде: "Да батька уже помешАлся, так ён на будвОрице орёт, а матка, тАя шум с избЫ пАше..." Я думаю, вы побледнели бы: целая семья сошла с ума! На деле же всё было очень спокойно; ответ мальчишки можно перевести «с псковского на русский» примерно так: "Отец закончил вторую вспашку поля и теперь поднимает огород возле избы, а мать - та выметает мусор из дому..."»

Спустя много лет после смерти Льва Успенского (он умер в 1978 году) некоторые читатели с запозданием узнали, что существует писатель-фантаст Лев Успенский, он же - автор исторической книги «1916, или Перед потопом». Неужели тёзка и однофамилец?

Нет, конечно же, это был тот самый, знакомый с детства Лев Успенский, чьи книги некоторые школьники упорно выискивали в библиотеках, так как купить их было сложно.

У романа «1916» странная история: он вышел в 2010 году, хотя написан в середине 30-х годов прошлого века. Если верить предисловию, то выход книги, подготовленной к изданию, был в последний момент приостановлен - в 1937 году, «редакционный состав издательства был арестован и сгинул безвозвратно», а «Лев Успенский полгода ложился спать одетым в ожидании ареста».     

Если же не верить, то можно остановиться на чуть менее драматической версии: целиком книга ещё не была готова и публиковалась частями. В печати появились несколько глав, похожих на отдельные произведения. Что касается «ожидания ареста», то Успенский, как и любой другой советский человек, в те годы действительно к аресту должен был быть готовым всегда. Тем более что «органы» его книгами интересовались ещё с середины 20-х годов, особенно авантюрным романом «Запах лимона». Кроме того, в романе «1916» тоже не всё критикам «в штатском» могло понравиться.

«Убийства с помощью ядов»

Когда читаешь авантюрно-исторические и фантастические вещи Успенского, то сразу видна связь с более поздними его филологическими книгами. Успенский явно ориентировался на «широкий круг читателей», много шутил, играл словами, закручивал сюжет... Ранние его вещи часто напоминают киносценарии. В первую очередь, «Запах лимона». «Лондон. Туман. Огни. Бешеное движение замедлено. На Кетлер-Стрит небольшой особняк спрятался в облезлый садик. Роллс-ройс в последний раз вздрогнул и бесшумно замер...» 

Так начинается книга «Запах лимона», написанная Успенским в соавторстве. На обложке было написано: Лев Рубус, что означало: книгу написали Лев Рубинов и Лев Успенский. И это был тот случай, когда книга не должна была выйти.

С одной стороны, молодые авторы очень старались сочинять по моде того времени (в 20-е годы в СССР вышло много авантюрных романов, возник даже забавный термин - «красный пинкертон»).

С другой стороны, к концу 20-х годов из советских библиотек стали изыматься книги, способные раскрыть секреты «политической полиции». «Запаха лимона» это не коснулось только потому, что до библиотек книга не дошла.

За вымышленными героями и вымышленными ситуациями «Запаха лимона» бдительным чекистам виделась известная им реальность («убийства с помощью ядов книжные», шифры, радиообмен и т.п.). Авторы романа попали на собеседование в «органы», где им ясно дали понять, что «Запах лимона» издавать не надо.

Но так как времена ещё были относительно свободные, а авторы авантюрного романа сами были немного авантюристы, то к «дружескому совету» они решили не прислушиваться и книгу всё-таки напечатали - в Харькове (напечатать - на значит издать, потому что для официального распространения необходимо было разрешения цензора).

Политконтроль ОГПУ не оставил «Запах лимона» без внимания. В объяснительной записке, составленной в 1928 году, сказано: «Отзыв благоприятный. Советский авантюрно-научный роман, идеологически вполне выдержанный. Смущает подробное описание органов ГПУ. ГПУ высказалось против издания романа. Роман не был выпущен».

«Высокие особы исчезли бесследно...»  

Зато позднее были выпущены «Пулковский меридиан» и «Шестидесятая параллель». Их можно назвать продолжением неизданного романа «1916». Стиль Льва Успенского узнаётся на любой странице: «Встреча между тремя генералами - МаннергеймомЛайдонером и Юденичем - на вилле известного лесоторговца господина Михайлова прошла на редкость удачно и крайне конспиративно. Корреспонденты местных газет, и финских и русско-белогвардейских, напрасно... метались по городу в поисках "высоких особ"» 

Художественные произведения Лев Успенский обычно писал в соавторстве - с братом Всеволодом, с Львом Рубиным или с Георгием Караевым (как в случае с «Пулковским меридианом» и «Шестидесятой параллелью»). Георгий Караев - это тот самый генерал-майор Караев, написавший в соавторстве с Александром Потресовым книги-исследования «Загадка Чудского озера» и «Путём Александра Невского».

И всё же прославился Успенский не фантастическими или историческими книгами, а книгами «Ты и твоё имя», «Слово о словах», «Загадки топонимики», «Имя дома твоего»...  Его интересовало происхождение имён, фамилий, названий городов, рек («возьмём чисто русские области: Псковщину, Новгородчину... Гора Судома, горы Валдай - что это значит? Что значат названия таких исконно русских городов, как Тверь, Псков, Порхов, Калуга, Тула, Кострома, Вологда, Пермь, Вятка, Рязань, Пенза, Тамбов? Посмотрите, какая странность: добрая половина (если не большая часть) самых старых, самых русских поселений нашей Родины носит названия, значение которых мы отказываемся опознать»). 

По мнению Успенского, название Чудского озера связано с германским (восточно-готским) словом «тьюдд» - народ. Русские в наших краях называли соседей по своему - «чудь», а потом появилось слово «чужой», то есть «чудской, не русский»... Не во всём с Успенским можно согласиться, но это был мастер рассказывать занимательные истории о словах.

«Прибавила мне псковской, очень дорогой для меня теплоты»

В юности Лев Успенский подолгу жил в Псковской губернии (воевал против Булак-Балаховича, занимался сельским хозяйством...) В 1918 -1919 работал землемером, в 1920 году его мобилизовали на лесозаготовки...

О своих псковских впечатлениях он потом написал много рассказов, часть из них вошли в книгу «Язык до Киева». Обычно о Псковской губернии того времени пишут, рассказывая о революции и Гражданской войне. Успенский сосредоточился на нравах и русском языке. Он намеренно - для колорита и ради шутки - употреблял в этих рассказах псковский говор: «шалгунники», «пискулянты»...

«Дед мой с материнской стороны - Алексей Измайлович Костюрин, - вспоминал Лев Успенский, -  прежде чем скончаться в 1902 году, "наломал дров", если только можно в разговоре о начале века употреблять такого рода выражения. Ещё в восьмидесятых годах прошлого века он был всеми уважаемым, разумным и рачительным хозяином, главою семьи, состоявшей из жены, сына и трех дочерей. К концу девяностых годов все это пошло хинью. "Щукинский барин" в понимании окрестных мужиков явно стал "цудить". Он забросил все дела, опустился и превратился ни с того ни с сего во что-то среднее между Фёдором Павловичем Карамазовым, если от того полностью отнять все признаки "инфернальности" и оставить только "и цыпленочку", и Мишукой Налымовым А. Толстого. Впрочем, конечно, он был и ни то и ни это, а сам себе образец. И почему такое с ним случилось, я знаю очень хорошо...»Лев Успенский

В 70-е года Лев Успенский неожиданно стал публиковаться в... локнянской районной газете «Восход». Это была инициатива автора этой газеты Владимира Винка, напечатавшего в районной газете статью о судьбе Льва Успенского. Газету он отослал Успенскому в Ленинград, где тот жил.

Успенский ответил, написав, что статья в районной газете «ещё прибавила мне псковской, очень дорогой для меня теплоты». После чего завязалась переписка. Успенский прислав в Локню несколько своих рассказов на местную тему. Его рассказ «Крем-бруле» начинался так: «Летом 1919 года я поехал в Заскочиху... Должен объясниться: то место, куда я направлялся, по-настоящему звалось не Заскочихой, а иначе; Заскочиха-хуторок, нечто вроде маленького крестьянского именьица, находился возле самого Иванькова в Михайловской волости. Моя Заскочиха лежала далеко оттуда...»

Лев Успенский - один из тех писателей, в книгах которых «говорящие» не только фамилии. У него «говорить» о себе начинали имена, названия городов, всё что угодно...

Снова открываем привычный с детства том наугад и на этот раз попадаем не на псковскую, а на сибирскую тему. Успенский рассказывает том, как в глухой Тазовской тайге, вдали от железных дорог и городов, появилось селение под названием Изба Интеграла. Где это поселение искать? «Чуть северней места где в неё (реку Таз. - Авт.) впадает речка с таким поэтичным, таким грустным именем - Печалька...»

«Я сам удивляюсь себе...»

Кроме книги с подзаголовком «Записки старого скобаря» у Успенского есть автобиографическая книга с названием «Записки старого петербуржца». Но Псков там всё равно упоминается часто - особенно когда речь идёт о детстве и юности. «Наряду с мамой на нас сильно влияла и бабушка, - вспоминал Успенский.  - И няня, вырастившая нас и маму. Влияли и деревенские ребята, наши приятели по Лев Успенскийлетам в Псковской губернии».

Позднее Успенский окажется в Псковской губернии, вместе с семьёй спасаясь от голода. О тех временах в «Записках старого петербуржца» сказано: "Я сам удивляюсь себе: в воздухе тогда, что ли, носилась такая конспиративность, был ли я уже по‑ребячески наслышан о революционном подполье больше, чем в тот День, когда задал маме вопрос о сидящих в военной тюрьме людях, но впервые я заговорил с ней об этом уже году в девятнадцатом, в Псковской губернии, где мы тогда отсиживались от питерского и московского голода».

И восемнадцатилетний Лев Успенский выяснил, что, оказывается, его мать-дворянка до революции имела отношение к распространению нелегальной литературы, прибывавшей из-за границы. Так что революция в дворянской семье Успенских была встречена с пониманием и радостью. Правда, вскоре возник побочный эффект. На примере жизни в Псковской губернии это выглядело так: «Помню, мама мешала какую‑то "болтонку" - не то свинье, не то бычку. От непрерывной возни с холодной водой у неё стали болеть руки: бабья работа - топка русской печи, жниво, приборка скота, доенье коров... Революция не слишком‑то ласково обращалась с сорокапятилетней дворянкой, недавней ещё "действительной статской советницей"».

Успенский застал две мировые войны (во время Второй мировой оказался в блокадном Ленинграде - воевал). И в своих воспоминаниях соединил события двух войн: «Я своими глазами наблюдал, как тихие псковские "некруты" девятьсот четырнадцатого года, в горячу‑слезу плакавшие на платформе станции Локня в день расставания каждый со "своей Нюшкой" среди сотен других таких же, становились советскими военачальниками, полководцами, сидели за банкетными столами Победы где‑то между Монтгомери и Бредли...»

А книги самого Успенского заняли достойное место среди книг знаменитых английских и американских писателей-филологов.

 

 

 

 

Алексей ВЛАДИМИРОВ