Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 
2 3 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Искусство самокопания

ГришковецВ предыдущих двух номерах «Городская среда» опубликовала два больших сборника о театре: «Страх сцены» и «Оживление в зале». Это статьи, написанные и напечатанные в 2004-2019 годах. Но тема театра не исчерпана. К этим двум томам есть ещё и приложение. В нём 16 больших и маленьких текстов о Евгении Гришковце. Они не вошли во второй том потому, что сам Евгений Гришковец - человек неформатный. Прежде всего, он литератор. Писатель. Но известен стал как автор пьес и артист.

В Псков Гришковец приезжает именно со спектаклями. Однако его творческая деятельность спектаклями не исчерпывается. Регулярно выходят книги, диски, проходят концерты... Он снимается в фильмах, вольно или невольно участвует в общественной жизни. Его оценки вызывают полемику. Одних его высказывания восхищают, а других раздражают или бесят. Но как бы то ни было, он всё равно является одним из самых значительных российских авторов, проявивших себя в ХХI веке.

Вспомните начало этого века. Множество новых имён. Парад премий... Большинство авторов потом куда-то исчезли. Хотя уже тогда многим было понятно, что это - дутые величины и без медийной подпитки о них быстро забудут. Гришковец на их фоне выглядел чужеродным. Премий почти не получал. Скептики говорили, что он быстро выдохнется, потому что неизбежно начнёт повторяться.

Прошло двадцать лет. Гришковец по-прежнему собирает полные залы. Его книги расходятся - издаются и переиздаются. Музыкальные диски и клипы с его участием обсуждаются. С ним не зазорно соглашаться или вступать в заочную полемику.

Талант, помноженный на искренность, к 2020 году стал такой редкостью, что забыть о существовании Евгения Гришковца было бы неправильно.

1.

БУМАЖНЫЕ КОРАБЛИКИ
(«Городская среда», 2013 г.)

Нельзя сказать, что Евгений Гришковец разрывается между театром, литературой и музыкой. Он не разрывается, а объединяет одно, второе и третье. В результате получается не совсем театр, не совсем литература, не совсем музыка... Но во всех случаях автор работает со словом. Он же не композитор, не лицедей и не традиционный литератор, и не претендует на это. Он - говорит. Говорит и показывает, как Москва.

Такое промежуточное состояние даёт Гришковцу необходимую свободу, которая позволяет ему оставаться самим собой./.../

2.

ТЫСЯЧИ МЕЛОЧЕЙ
(«Псковская губерния», 2013 г.)

Долгое прощание с бумагой у Евгения Гришковца превращается в тёплую встречу

24 октября отмечался Международный день без бумаги, проходивший под девизом. «Научимся использовать бумагу рационально!». Однако в мире есть идейные противники такого рационального подхода. Среди них особое место занимает писатель, актёр и режиссёр Евгений Гришковец, у которого на эту тему имеется целый спектакль «Прощание с бумагой».

Евгений Гришковец живёт не так уж далеко от Пскова - в Калининграде. Но до Пскова со своими спектаклями он так пока и не доехал. Дело лишь ограничивалось информационными сообщениями на тему: «Ведутся переговоры».

Евгения Гришковца проще увидеть на сцене где-нибудь в Сибири или на Украине и, разумеется, в Москве и Петербурге.

Неужели сегодня такое возможно?

На этот раз Гришковец в Петербурге представил целый блок своих программ, начав с выступления с грузинской группой «Мгзавреби» («Странники») 31 октября 2013 года в клубе «А2».

В России до недавнего времени о «Мгзавреби» мало кто слышал.

Гришковец открыл их для российских слушателей, записав совместный альбом «Ждать Жить Ждать» («десять песен - десять тостов»). Презентация состоялась только что.

Как бы ни был хорош альбом проекта Mgzavrebi & Grishkovets, группа «Мгзавреби» под предводительством Гиги Дедаламазишвили без Гришковца звучит ещё более эффектно.

Эта молодая группа, в основном поющая по-грузински, уже записала достаточно композиций, чтобы сказать: сегодня на постсоветском пространстве это одна из самых многообещающих рок-групп.

Причём некоторые обещания уже сбылись. Такие композиции как «Танго» вызывают уважение, смешанное с удивлением. Неужели сегодня такое возможно?

Да, возможно.

На петербургском выступлении в клубе «А 2», где проходила презентация совместного альбома «Ждать Жить Ждать», Евгений Гришковец сорвал голос.

На следующий день на спектакле «+ 1» в петербургском ТЮЗе он ещё более напряг свои голосовые связки. Поэтому 2 ноября перед спектаклем «Прощание с бумагой», который показывался  всё в том же петербургском ТЮЗе, ему пришлось извиняться.

Впрочем, на качестве двухчасового спектакля это не сказалось.

На Гришковца ходит специальный зритель. Отчасти это уже секта - не в самом плохом смысле слова. И тогда Гришковец с его монологами, растянутыми на два часа без перерыва, - проповедник.

Причём проповедь-спектакль начинается ещё до того, как начинается собственно спектакль.

Евгений Гришковец переходит к общению с публикой минут за десять до того, как начнётся обратный отчёт времени (за временем он следит строго).

И публика на его слова реагирует точно так же, как и во время спектакля: смеётся, аплодирует, вздыхает.

Это происходит даже тогда, когда Гришковец объясняет - почему во время спектакля надо отключать мобильные телефоны.

По его словам, телефонами во время спектаклей нельзя пользоваться потому, что люди в тёмном зале с подсвеченными лицами выглядят страшно, и это страшно отвлекает.

«Если не верите, - говорит Гришковец - подойдите дома к зеркалу, выключите свет и включите мобильный телефон. И вы увидите - какое у вас страшное синее лицо».

Инструмента не стало, но музыкант остался

С бумагой Гришковец прощается уже второй сезон («напрощаюсь с бумагой до бессонницы»). Но это по-прежнему самый свежий его спектакль («именно этот спектакль сейчас понимаю, как самый своевременный и остро сегодняшний. И только его хочу исполнять»), а нынешняя версия - ещё более свежая.

Дело в том, что в июне 2013 года реквизит спектакля сгорел на складе, после чего был брошен клич.

Почитатели Гришковца быстро собрали то, что было необходимо, включая старую розовую промокашку тридцатилетней давности, присланную из Челябинска.

Когда произошёл пожар, Евгений Гришковец написал в своём дневнике: «Сгорело всё оборудование и техническое оснащение спектаклей, сгорели костюмы, реквизит, в том числе и любимый скафандр из «+1», бесценная пишущая машинка Ундервуд 1934 года из «Прощания с бумагой», видеопроекторы... всё! Сгорели предметы, которые я ощущал товарищами и спутниками в путешествиях по городам и весям. Сгорел даже Рай, которых так всех радовал в спектакле «+1». Ощущаю себя музыкантом, у которого сгорел музыкальный инструмент».

Инструмента не стало, но музыкант остался.

Спустя несколько месяцев музыка зазвучала с новой силой.

Может быть, Гришковец и проповедник, но при этом его зрители - его исповедники. Перед ними он не только проповедует, но исповедуется, рассказывает о своих бабушке, дедушке, родителях, детях... О себе.

Спектакль начинается и заканчивается пронзительной песней «Лодочка-поморочка». На записи звучит голос старшей дочери Евгения Гришковца.

На петербургский спектакль «Прощание с бумагой» девушка из первого ряда, раньше вообще никогда о Гришковце не слышавшая, пришла в театр «за компанию». «Это что - моноспектакль?» - удивлялась она вначале.

Зато сидящий через кресло «земляк» Гришковца отлично знал, на кого пришёл.

Как он мне объяснил, ему предложили на выбор билет на прощальный тур Scorpions или «Прощание с бумагой». Этот немолодой мужчина, не задумываясь, выбрал необходимое ему прощание.

«Земляк» Гришковца - из Казахстана, из Усть-Каменогорска, а «земляком» стал потому, что служил недалеко от острова Русский, где происходит действие самого знаменитого спектакля Гришковца «Как я съел собаку».

Так вот, ничего раньше не слышавшая о Гришковце девушка весь спектакль аплодировала, смеялась и замирала в волнении. А «земляк» сидел тихо, не шелохнувшись, зажав в руке билет. И только тогда Гришковец после спектакля предложил не выбрасывать бумажные билеты, он был единственный, кто ринулся с билетом за кулисы - за автографом. Благо, никакой сцены в традиционном смысле слова в петербургском ТЮЗе нет. Первый ряд - это уже и есть сцена.

В этих деталях скрыт не дьявол и не Бог, а человек

Всё лучшее, что сделал Гришковец, связано с мелочами, мимо которых он не проходит. Все его тексты - россыпь таких мелочей, любовно собранных вместе.

Тысяча мелочей призвана вытеснить тысячу чертей. Руководит мелочами тысяцкий - понятно кто.

«Прощание с бумагой» - не исключение. Там тоже множество героев, несмотря на то, что это моноспектакль.

Героями являются старинная печатная машинка, розовая промокашка, белоснежный лист формата А 4, книга в твёрдом переплёте, синий почтовый ящик, перьевая ручка, старая телефонная книга с пятизначными номерами, нож для разрезания бумаги, шапки, сделанные из газет...

Это его гамлеты, короли лиры, треплевы и раневские...

В этих деталях скрыт не дьявол и не Бог, а человек.

Вглядываясь в кляксу, опечатку или в порванную берестяную грамоту, Гришковец, используя дедуктивный метод, разгадывает тайны. 

Его не интересуют исторические процессы. Его интересуют люди, которые барахтаются в историческом водовороте.

Спектакль «Прощание с бумагой» - это такая поэма о Прикосновении. О том, как важно с помощью рук отличать настоящее от ненастоящего.

Отчасти это уже фетишизм. Антикварный нож для разрезания бумаги, антикварный же телефон, старые телеграммы, рейсфедер, молочные зубы детей, бирки из роддома...

Зал сильно оживился, когда Гришковец достал готовальню. А при слове «готовальня» многие зрители принялись аплодировать.


Это включилась их память. Она включилась даже у тех, кто никогда готовальней не пользовался. Это генетическая память.

Вот тут-то Гришковец и вспомнил о рейсфедере, который использовался не только по назначению, но и для выщипывания бровей.


В «Прощании с бумагой» разговор часто заходит о предметах двойного назначения. О чертёжном тубосе, например.

Возле письменного стола, находящегося в центре сцены, лежат два тубоса - большой и маленький.

Маленький вмещал две бутылки, большой - три.

Если вдуматься, у каждого предмета есть двойное назначение.

Наверное, двойное назначение есть и у любого человека.

Жизнь может обернуться так, а может - иначе.

Лирическому герою спектакля чрезвычайно важно всё не просто увидеть, но потрогать. Сохранить. Положить кленовый лист в книгу и засушить.

Как странно, что рушатся не то, что каменные дома, но целые империи, а хрупкие засохшие листы остаются.


Чувства проявляются и проверяются при соприкосновении.

И тогда уж вовсю включается воображение.

Несмотря на предупреждения Гришковца, попытки воспользоваться мобильными телефонами во время спектакля всё же были. Человек слаб.

«Сейчас выведу», - прервал свой монолог Гришковец.

В зале раздался дежурный смех, но Гришковец не шутил.

Теми, кого за всё время выступлений удалил Евгений Гришковец со своих спектаклей, можно, наверное, заполнить целый театральный зал.

Было бы интересно посмотреть на тот «спектакль для изгнанных» и на реакцию зрителей, собранных вместе.

Это был бы фантастически непредсказуемый спектакль.

Во время спектакля на глазах вяжутся узелки на память

И всё же есть в «Прощание с бумагой» места, без которых можно было бы обойтись.

Раза четыре Евгений Гришковец отчётливо работал на публику так, как будто это был эстрадный концерт, а не спектакль. Интонация, пауза - всё говорило о том, что на несколько секунд спектакль превращается в эстрадное представление.

Информационный спонсор выступления радиостанция «Юмор FM» может быть довольна.

Это, пожалуй, один из самых заметных недостатков спектакля. Недостаток был бы менее заметен, если бы в спектакле не имелась тысяча достоинств - по количеству мелочей.

В жизни Гришковец упорно не хочет пользоваться компьютером. Когда он сочиняет, то всё ещё пишет шариковой ручкой на бумаге.


По его просьбе даже смайлики в интернет-дневнике, который он надиктовывает, обозначаются словом «улыбка».

В этой трогательной старомодности есть желание сохранить корни. Отсюда же историческая, а то и доисторическая боязнь темноты и пустоты. Демонстративное нежелание заглядывать в пропасть.

Уж лучше не заглядывать, а подключить детскую фантазию и придумать что-то своё, заполнить пустоту или темноту.

Сценография «Прощание с бумагой» отчасти материализует детские фантазии автора, который когда-то, глядя на почтовый ящик, представлял некий гигантский «письмопроводод», на подобии газо- или водопровода (художник - Лариса Ломакина).

Спектакль отталкивается от двух слов»: «никогда» и «навсегда». Это синонимы пустоты и темноты.

Автор не хочет искать в пустоте и темноте чёрную кошку. Он ищет другое.

Каждый новый спектакль добавляет что-то своё, ещё какую-нибудь мелочь. Петербургский ТЮЗ им. Брянцева - почти идеальное для демонстрации его спектаклей место.

Вы вначале ходите по вестибюлю, разглядываете, детские рисунки, старинные афиши и фотографии. Вы читаете письмо Самуила Маршака, обращая внимание на его почерк, а потом входите в зал, где немедленно добавляются новые «мелочи», атомы, молекулы, клетки...

Бумага для автора «Прощания...» - нечто особенное.

Звучит: «Ничто так не сохраняет содержание времени, как бумага».

Обращаясь на небеса к Стиву Джобсу, автор восклицает: почему именно на наш век выпало прощание с бумагой?!

Он, конечно, жалеет не только бумагу, но, прежде всего, всё то индивидуальное, что было с ней связано. Почерк, детское «калякание», рисунки на полях...

Рисунки пока есть, а полей уже нет.

И тогда прощание с бумагой превращается в прощание со временем, а заодно ещё и с пространством.

«А я очень ценю бумагу, - объясняет Гришковец. - У меня абсолютно плюшкинское отношение к бумаге. Такое отношение у меня выработалось тогда, когда у меня не было денег на бумагу».

Тогда он писал свои тексты, включая «Как я съел собаку», «Записки русского путешественника» и «Зиму»,  на обратной стороне испорченных договоров и разной отчётности, которые ему приносили заботливые друзья - сотрудники разных фирм.

Только после получения премии «Антибукер-2000» он впервые купил пачку бумаги в магазине.

«Я всегда ощущаю испорченный, погубленный, брошенный лист бумаги, как какую-то не сложившуюся, несчастную судьбу, - объясняет Гришковец своё особенное отношение к бумаге. - Мне чудится испорченный лист, на котором поставили закорючку или же неправильно заправили в принтер и помяли, как несостоявшегося, несчастного, потерянного человека».

Гришковец не хочет, чтобы человека теряли.

***

Во время спектакля «Прощание с бумагой» на глазах вяжутся узелки на память.

Гришковец плетёт из этих узелков ковры.

Ковры не столько украшают, сколько сохраняют тепло.

 3.

СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ
(«Городская среда», 2014 г.)

Евгений Гришковец об обновлённой версии своего спектакля «Как я съел собаку» высказался так: «Зрители по-прежнему смеются, но гораздо меньше. Но главное, что в нём возникает тишина. Тишина мощная такая, почти трагическая». Это высказывание не касается того спектакля, который Гришковец показал в Пскове.

В Пскове тишина в зале наступала редко. Псковский зритель смеялся до спектакля над вступительными репликами Гришковца, во время спектакля смеялся над словами и поступками его лирического героя, а после спектакля - смеялся просто так, в знак благодарности. И здесь важно сказать, что природа этого смеха особого рода.

Юмор у Гришковца не эстрадный, не кавээновский... Он, в общем-то, и не театральный. Не комедию же он перед зрителями ломает. Тогда какой же это смех? 

Смех в зале возникает как защитная реакция на узнавание. Иногда узнавание бывает неприятным, иногда приятным, но в любом случае оно выбивает из привычного ритма. Зрителя перемещают в другую среду. Человек на сцене говорит о важных вещах, но говорит такими словами, какие обычно со сцены не произносят. Это обычные слова, произнесённые спокойным тоном, - но звучат-то они - со сцены! И это уже выбивает зрителя из привычного ритма. И зритель смеётся.

Нет, смех этот - не нервный, а вполне счастливый - по той причине, что Гришковец как-то незаметно умеет подводить к этому «счастью». Он затрагивает что-то личное.

Уже вернувшись из Пскова, Гришковец, вспоминая времена создания спектакля «Как я съел собаку», написал в своём дневнике: «Я устал жить обидой и ненавистью. Я устал настолько, что мне не хватало сил дышать. Я вдруг ощутил обиду и гнев в себе, как опухоль, от которой надо непременно избавиться, иначе она меня погубит. И тогда я написал то, из чего потом получился спектакль «Как я съел собаку».

Я понял тогда, что нужно отнестись к самому тяжёлому и тёмному опыту моей жизни без обиды. Нужно попытаться рассказать о трёх кошмарных годах моей юности на службе, отказавшись от ненависти, а главное, от обиды. Я понял тогда, что с обидой жить дальше невозможно, потому что если я живу обидой, то я живу прошлым, и это прошлое меня не отпустит.

И когда я сделал этот спектакль, который очень быстро и полностью изменил мою жизнь, я вдруг понял очень ясно, что то, что вес моего голоса такой же, как вес любого другого человека... Любого: необразованного, спившегося, злобного, обманутого, бессмысленного и даже лживого... То, что наши голоса равнозначны и имеют одинаковый вес - это правильно!!! И не только правильно, но и хорошо».
 И люди это чувствуют. Им хватает зла в жизни. В театре они хотят видеть и слышать нечто другое.

В обычной жизни мы часто слышим злорадный смех. Так вот, Гришковец вызывает смех-сочувствие. По этой причине все его спектакли, которые он продолжает играть, остросовременные. Хотя в техническом смысле они скромны.  Наверное, можно было бы придумать что-нибудь «эдакое» - про море, про корабли. Какой-нибудь морской пейзаж запустить на задник, «поднять волну»... Но это было бы лишнее, более того - чужеродное, потому что спектакль не об этом. Он о скромных вещах, которые иногда вообще бывают незаметны.

Гришковец вообще остерегается внешних эффектов, хотя нельзя сказать, что он невысокого о себе мнения. Себе он цену знает. Но именно поэтому очень тщателен в сценографии. Сценография не должна заслонять слова. Он их ценит, отсеивая всё лишнее.

Все его спектакли вначале проговариваются - месяцы и годы, и лишь потом становятся канонической версией и ложатся на бумагу. Но только для того, чтобы наступило время нарушать канон - как в случае со спектаклем «Как я съел собаку». Вначале он от него устал. Потом он устал от того, что спектакля нет. Однако обошлось без банального возвращения в прошлое. С текстом он поработал. Тем, кто привык к старой версии, может быть каких-то вещей жалко. Но если жалко - можно смотреть видеоверсию. Там всё по-прежнему.

Если уж в одну реку нельзя войти дважды, то что тут говорить про Тихий океан.

4.

ДРУГ ЧЕЛОВЕКА
(«Псковская губерния», 2014 г.)

Когда человек сталкивается с государством, может возникнуть неожиданный эффект

В обновлённом спектакле «Как я съел собаку» Евгений Гришковец словно бы пропустил свой старый текст сквозь сито. Через это сито не прошли ни рассказ о кукольных советских мультфильмах, ни рассказ о многоразовом просмотре фильма «Жестокий романс», ни корабельное ведро...

Пятнадцатилетний капитан

Гришковец  в новой-старой «съеденной собаке» не драит палубы (хотя говорит об этом). Он отказался от многих деталей, которые отвлекают от главного и сбивают прицел. Он так долго - много лет - добирался до Пскова, что приехал сюда другим человеком.

Его лирический герой в спектакле «Как я съел собаку» тоже отправляется на Восток, на Тихоокеанский флот, одним человеком, а возвращается домой другим. Он уже не ребёнок, но он и не матрос, не матросик... Матросик тоже остался позади, прочно засел в памяти, а родился кто-то другой... Это какое-то буддийское перерождение.

Если бы Гришковец приехал в Псков несколько лет назад, то перед нами, помимо всего прочего, предстал бы популярный блогер. Теперь и тот блогер остался в прошлом. Гришковец резко порвал с прошлым, с шумом захлопнув очередную страницу.

Он вообще склонен к решительным действиям, вплоть до удаления зрителей из зала. В Пскове перед спектаклем Гришковец рассказал, что в Новгороде во время представления в зале раздалось всего два звонка. Что ж, в Пскове в зале раздался всего лишь один. «Неужели, микроволновка?», - под смех зрителей прокомментировал Гришковец. Псковские зрители его не подвели и не разозлили.

Он - не как актёр-режиссёр, а как писатель, драматург - вообще любит прислушиваться. Прислушиваться и приглядываться. Его страшно интересуют мелочи. Собственно, он и собирает из них свои пьесы, книги, песни... Если он отказывается от одних мелочей, значит, он концентрируется на других.

Гришковец по-прежнему «ест» на сцене собаку, но это уже другое блюдо. Впрочем, псковская публика смеялась на спектакле не меньше, чем когда-то смеялись на спектакле «Как я съел собаку» пятнадцатилетней давности зрители в других городах.

Так на спектаклях Гришковца бывает не всегда. Но псковские зрители берегли свой смех, чтобы потратить его в переполненном Большом зале областной филармонии. Зрители в этот вечер вообще оказались отзывчивы, что позволило Гришковцу заявить, что сюда он ещё вернётся.

Ожидание добра

Обновлённая версия спектакля «Как я съел собаку», в основном, о том, как человек сталкивается с государством. Вначале это государство представляет школа, а потом военно-морской флот. Государство, которое олицетворяют учителя и командиры, напоминает некую тёмную силу. Это какое-то стихийное бедствие. Государственная стихия не подвластна человеку. Царят форс-мажорные обстоятельства. Одна ледяная волна набегает на другую.

Школа, о которой говорит Гришковец в этом спектакле, похожа на кафкианский замок. Она маячит впереди. Это нечто недосягаемое и в то же время притягивающее. Все, кто туда, в конце концов, попадают, заранее виноваты. Не говоря уж о военно-морском флоте и службе на острове Русский.

Человек родился, и он уже виновен. И важнейшие русские вопросы не «кто виноват?» и «что делать?», а «за что?» (произносится с максимальной растерянностью).

За что? В том смысле, что «я же ещё ничего не сделал». Ведь так? Да? Тогда «за что?»

Да в том-то и дело, что ни за что.

Просто так надо.

Гришковец в белой морской робе ровно два часа ходит босым по сцене и рассказывает о том, что связывает жизнь со смертью, после которой начинается какая-то другая жизнь. Под ногами, свернувшись, как сонный удав, лежит толстый канат. В руках у матросика невидимый черенок от чахлого «сухого-мокрого» яблока с одним единственным листочком - единственное, что связывает прошлое с будущим... А старожил-морячок учит новобранца-матросика жизни: «Главное, не попасть на Русский остров».

Но Русский остров миновать невозможно. В этом смысл нашей жизни.

Из всего этого быта можно было бы сделать спектакль ужасов. Другой бы так и поступил. Но у Евгения Гришковца совершенно другой подход. Он не желает пугать. Он рождён не для шока и поэтому отказался от всего, что могло бы прямым текстом рассказать о безжалостном государстве. Нынешний Гришковец доверяет зрителям, давая им возможность самим представить, что такое государственная машина. И зрители легко представляют.

Итак, Гришковец не пугает и даже не высмеивает. То, о чём его герой говорит со сцены, не имеет отношения к сатире.

Ужас подразумевается, но не называется. Гришковец игнорирует его и переходит прямо к самому главному - к той силе, которая необузданной стихии противостоит.

Эта сила - дом, семья. Бабушки, родители, дети, домашние вещи... Подарки ко Дню рождения, а точнее - ожидание подарка.

Ожиданию зла противостоит ожидание добра.

Чем холоднее государство, тем теплее семья. Гришковец специалист по живой воде. Не случайно некоторые зрители потом говорили, что его спектакль произвёл оздоровительный эффект. В прямом, медицинском смысле.
 
Красная книга

«Над этим местом не должно быть неба», - произносит лирический герой, матросик, когда говорит об острове Русский.

Не должно быть, но оно там есть.

Один из важнейших эпизодов спектакля - рассказ о том, как матросы давили бабочек-махаонов из Красной книги, живущих на острове Русский. Офицеры матросов предостерегали: «Мы гордимся этими бабочками», не дай боже их обидеть... У этих махаонов, размером с воробья, были изумрудно-зелёные крылья.

Но всё равно каждый хотя бы по одной бабочке за службу раздавил. Лирический герой Гришковца раздавил целых три. Значит, ему было в три раза хуже.

Три раздавленные бабочки на три года. «Бабочки хрустели, и из них выдавливалась какая-то дрянь, жёлтая такая..., - произносит матросик и объясняет, чем бабочки перед моряками провинились: - Они были слабее».

В общем, это была месть. Но матросы мстили не тем, кто их обижал, а тем, кто был ещё слабее.

Так действовал механизм выживания на Русском острове. Он же - механизм умерщвления плоти и духа. Кто сказал, будто что-то с тех пор изменилось?

Есть памятники морякам, а есть моряки. Гришковец изображает и тех, и других. Памятники - смешны, а живые моряки, тот же кореец Коля И, притащивший в камбуз обезглавленную собаку...  они тоже смешны, но совсем по-другому. Живая вода рождает живой смех и бездну сочувствия.

«Если играть этот спектакль точно так же, как я играл его десять лет назад, то это будет ностальгия, - объяснил Гришковец. - А я никоим образом не ностальгирую и не лью слезы по Советскому Союзу. Я тоскую по детству, а не по стране. Это очень серьёзная разница».

Тосковать тоже можно по-разному. Тоска в спектакле «Как я съел собаку» как-то незаметно растворяется в счастливой улыбке.

Перед тем как приехать в Псков, Гришковец отыграл два спектакля в театре имени Леси Украинки в Киеве. На (в) Украине он выступает часто. И вывод, который он сделал после выступлений 10-13 марта 2014 года, укладывается в несколько строк: «Сочувствие, вот, что сейчас совершенно необходимо. Сочувствие в противовес злорадству. Как важно сейчас перебороть в себе и задушить злорадство друг по отношению к другу. Как сильно мы преуспели в злорадстве!»

Тот, кто называет Гришковца аполитичным, наверное, прав. Но аполитичность не означает бесчувственность или немоту. О политических событиях Гришковец высказывается регулярно. Тот, кто интересуется его мнением, не дожидаясь выхода его очередной книги дневников, может прочесть всё это на его сайте odnovremenno.com. Не надо думать, что это некий большой ребёнок, прячущийся под одеялом или сворачивающийся на сцене калачиком. Сворачивался не он, а его герой.

А сам Гришковец может быть прямолинеен и резок. В нём всё-таки ещё что-то осталось от того матросика из спектакля «Как я съел собаку», который одним жестом победил японского лётчика в проливе Лаперуза.

Независимость высказываний Гришковца по разным поводам обеспечена тем, что он находится вне кланов - литературных, театральных, музыкальных. Он один из немногих авторов, живущих в России, сумел создать такую систему, которая с государством взаимодействует постольку поскольку. Его поклонники сами собирают деньги на запись его спектаклей. Он издаёт книги, он записывает диски, он выступает с концертами. И всё это приносит доход - несмотря на то, что со зрителями он не заигрывает и способен отказываться от заведомо выигрышных вещей.  Это и есть независимость.

***

«Вот я дома, - говорит лирический герой спектакля. - Я хочу домой... а где дом?.. Стоп! Где дом? А дома нету»!

После столкновения с государством дом надо было строить заново.

И он его построил.

5.

ОДНО ВРЕМЯ
(«Городская среда», 2014 г.)

Пьесу «Одновременно» Евгений Гришковец писал, вдохновляясь наступающим тысячелетием. За прошедшее время тысячелетие утвердилось окончательно. ХХI век стал пугающе привычен, поэтому автор, возобновив спектакль, несколько сместил акценты.

Это вообще принцип Гришковца - чистить текст. Автор - очень чувствительный человек. Иногда это ему помогает, иногда - мешает. Но в результате всё равно выигрывают зрители и читатели, у которых всегда имеется возможность выбора. И этот выбор шире, чем просто «идти - не идти», «смотреть - не смотреть». Можно выбирать между разными вариантами, зафиксированными на плёнку или на бумаге./.../

6.

ИСКУССТВО САМОКОПАНИЯ
(«Псковская губерния», 2014 г.)

Евгений Гришковец так долго не приезжал в Псков, что с некоторых пор стал приезжать в него часто

Это уже третья статья за год, посвящённая спектаклям Евгения Гришковца.  Чаще «Псковская губерния» писала только о спектаклях псковского драмтеатра. В марте 2014 года Гришковец пообещал псковичам, что скоро приедет, и обещание сдержал. 25 октября 2014 года он снова пообещал вернуться - на этот раз с новым спектаклем «Шёпот сердца», премьера которого состоится в марте следующего года.

У Евгения Гришковца есть и более свежие спектакли, чем «Одновременно», который он привёз в Псков в конце октября. «Прощание с бумагой», например.  Но в «Прощании с бумагой» много реквизита. А в «Одновременно» его почти нет. Над головой на нитках висят и колышутся двадцать вырезанных из бумаги звёзд, три самолёта, один спутник, одна ракета и один полумесяц. Они тоже бумажные.

По этому поводу Гришковец в Пскове вспомнил давнюю историю со спектаклем в Одессе, когда возмущённый зритель начал его упрекать. Оказалось, что упрёк касался не дешевизны реквизита, а совсем другого. «Полумесяц у вас на сцене есть, а шестиконечной звезды - нет!», - объяснил недовольный одессит.

«Теперь шестиконечная звезда есть!» - успокоил псковских зрителей Гришковец, указав на третью звезду снизу, висящую во втором ряду.

Спектакль «Одновременно» сделан в конце прошлого века и в последнее время не показывался. Каноническая версия снята на DVD в 2004 году, и с тех пор спектакль «Одновременно» несколько изменился. Ещё больше изменений произошло по сравнению с текстом пьесы, изданной раньше, чем появилось DVD. Тогда почти пятнадцать лет назад на меня самое сильное впечатление произвели слова из пьесы о раскопках времён Великой Отечественной войны, когда герой говорит:

«При мне раскопали немецкого сержанта... Первое, что раскопали, были его ноги... в ботинках... Шнурки были завязаны на бантик... На бантик. С длинными петлями. Я увидел узел, который пятьдесят с лишним лет назад завязал живой человек. Завязал, а потом умер. Завязал точно так же, как я завязываю шнурки... И отношение к войне у меня стало ещё сложнее. Намного сложнее. И теперь я живу ещё и с этими шнурками...»

В нынешней версии «Одновременно» нет ни шнурков, ни немецкого солдата. Нет и грузинской линии, хотя связи с Грузией у Гришковца стали значительно теснее - он записал совместный альбом с группой Mgzavrebi.

Когда-то герой «Одновременно» ездил в Дрезден - смотреть на Сикстинскую мадонну. Потом Дрезден в спектакле превратился в Париж, а мадонна в Джоконду.

Но чтобы не происходило внутри пьесы и спектакля, всё по-прежнему крутится вокруг одного и того же вопроса: «А где же Я?» В том смысле, что «Мозг тоже не Я, а только - мой мозг. А где же Я?» В зеркале человек себя узнаёт, памяти вроде не теряет, но в какой-то момент на него вдруг находит оторопь. Он  смотрит на себя со стороны и растерянно задаёт вопрос: «Неужели это я? Неужели это мой голос?»

«А голос-то ужасный Незнакомый голос... И этого не исправить».

То есть герой «Одновременно» понимает, что этого не исправить, но продолжает разбираться. При этом он отлично понимает, что чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Однако это его не останавливает. Он хочет дойти до самой сути, копается в мелочах, разбирает всё, что есть вокруг него, на части. И самого себя он мысленно делит на части. Фактически, устраивает анатомический театр.

Но это особенный анатомический театр, в котором зрителей не забывают смешить. Но не до упада. Лирическая линия не менее важна. Как важна старая композиция с небесным голосом Эньи, соединяющая в новой версии спектакля Небо и Землю.

Гришковец объяснил возвращение спектакля «Одновременно» тем, что сейчас всем «сложно оторваться от новостей, а они в основном плохие, и хочется чего-то счастливого и радостного». «А этот спектакль - самое счастливое и радостное, что я делал в этой профессии», - уверен автор «Одновременно».

Трудно сказать, что «Одновременно» - безоговорочно самый радостный  его спектакль. Зрители смеются и улыбаются на нём не больше, чем на других спектаклях Гришковца. «Одновременно» вполне вписывается в ряд успешных спектаклей Гришковца, собирающих полные залы, в том числе Большой зал Псковской областной филармонии.

Впрочем, в версии 2014 года, наверное, чуть больше обращается внимания на семью. Пока мир сходит с ума и чтобы не сойти с ума вместе с ним, лучше ждать дома жену, детей и даже тёщу. Без них лирический герой  Гришковца не то, что не может жить - без них он жить не хочет.

Про гильотину и французскую революцию осенью 2014 года говорить уже не обязательно, а про сломанную проволочку на шампанском  в момент, когда надвигается Новый год, - непременно. Новый век уже не такой уж и новый, но бумажные звёзды висят над сценой не просто так. Зрители по-прежнему загадывают на падающей звезде желания. По-прежнему Гришковец дарит первой зрительнице, которая подносит ему цветы, бумажную звезду.

Как говорится в спектакле, «салатик, оттого что постоял в холодильнике, стал ещё вкуснее».

Спектакль, конечно, не салатик, но жизнь и автор, действующие одновременно, не дают ему устареть.

 7.

ОТ ВСЕГО СЕРДЦА
(«Городская среда», 2016 г.)


В спектакле Евгения Гришковца «Шёпот сердца» есть эпизод, когда главный персонаж - сердце - говорит о гневе и о том, что до добра гнев не доведёт. 

Автор пьесы Евгений Гришковец знал, о чём писал. Судя по всему, гнев ему самому не чужд. Поэтому он и заговорил о нём в спектакле, который для него сегодня очень важен.

Долгое время почему-то считалось, что Гришковец - человек аполитичный, живёт в своём уютном буржуазном мире и на нашу суету отвлекается редко.

Он, конечно же, в митингах участие не принимает, в партии не вступает и в политических ток-шоу воздух не сотрясает (не отравляет). Но о политике высказываться не стесняется. Вот там-то в его высказываниях и проявляется тот самый гнев. Достаточно вспомнить его нашумевшие слова об Украине: «Где вы отыскали такую рожу, как Турчинов? Человек-рыба, человек-скалярия. До позавчерашнего дня я на него без смеха смотреть не мог. Самовлюблённый идиот, которому кажется, что он мачо. Человек без подбородка, отпустивший щетину. Да это диагноз! Где вы нашли Яценюка? Где вы взрастили Наливайченко? И фамилии-то всё какие-то убогие. Мелкие».

Чем не гнев?

Или его восклицание: «Но украинский Крым был жалок! Фактически жалок. Замусорен и изуродован до невозможности... Я думаю, что Украина совсем не знает демократии».

Если бы об Украине, не знающей демократии, так сказал бы какой-нибудь уставший от своих бесконечных референдумов швейцарец, - это было бы одно, а гражданин России - совсем другое.

Или вот ещё высказывание Евгения Гришковца: «На идиотку Меркель я смотреть не могу, особенно когда она делает селфи с мигрантами...» Русский писатель, публично называющий лидера другого государства идиоткой, скорее оскорбляет не канцлера, а самого себя.

Гришковец вообще мастер что-нибудь или кого-нибудь пригвоздить. Не обязательно политиков. Как в случае с его высказываниями о Казантипе (он там был несколько лет назад): «Вот он, Казантип! Некогда красивая идея превратилась, в итоге, в уродливую модель некого города». Или: «Да мне этот Казантип... Это же крошечное, маленькое и, в общем-то, вполне убогое явление. Трогательно, печально, наивно и ужасно закомплексовано... Но главное, в этом нет никакой надежды! Отсутствие всякой надежды - это основное, что я там почувствовал каждой клеточкой души и тела...»

Чувствуется, что Евгений Гришковец легко и охотно «заводится» и «закипает».

Но Гришковец даже в своём гневе совсем не похож на горластого трубадура из числа тех, кто торчит днями и ночами на российских телеканалах. Гнев Гришковца - от больших переживаний. Он не получает от своих фраз-ярлыков преимуществ. Этот эмоциональный перехлёст - следствие не корысти, а боли. Скорее, он приобретает недоброжелателей, среди которых полно его бывших поклонников. Когда-то они Гришковца обожали, некоторые с ним дружили, переписывались, а потом предали проклятьям и даже сожгли его книги. Если бы так дело пошло и дальше, то его книги принялись бы сжигать и правые, и левые «патриоты» и «либералы». Все.

«Я не согласен с Михалковым и не согласен с Макаревичем, с тем, что он говорит и делает, - в своё время восклицал Гришковец. - Я не согласен с «Эхо Москвы» и каналом «Дождь» не согласен. Я не согласен с Первым каналом, НТВ и Россией 24. Я не согласен с BBC и CNN. Я не согласен с Путиным, не согласен с Обамой и Меркель. Я не согласен с выбором украинского народа...»

То есть Гришковца не заподозришь в том, что он стоит на чьей-то стороне. Ему просто не нравится то, что происходит в мире. Наверное, он и от самого себя бывает не в восторге.

Не удивлюсь, если однажды он напишет: «Я не согласен с Михалковым и не согласен с Макаревичем. И с Гришковцом я тоже не согласен».

Но только такой автор и мог написать пьесу «Шёпот сердца», в которой два часа с залом разговаривает человеческое сердце.

На сцене не просто какое-то первое попавшееся сердце. Это сердце человека, который уже многое пережил. Наделал ошибок. Наговорил глупостей. Но и добился чего-то. Вырос, но до конца так и не повзрослел.

На сцене сердце человека, который может покорять другие сердца.

8.

ОПЕРАЦИЯ НА СЕРДЦЕ
(«Псковская губерния», 2016 г.)

Евгений Гришковец: «Человек, ты позволил себе ненавидеть людей целыми странами!»

Владимир Набоков в своём «Эссе о театре» написал, что единственная сценическая условность, которую он принимает, формулируется так: «Люди на сцене, которых вы видите или слышите, ни в коем случае не могут видеть или слышать вас. Эта условность одновременно является уникальным свойством драматического искусства». Для Евгения Гришковца такой условности точно не существует. Когда он играет на сцене свои моноспектакли, то он или видит нас, или слышит. Сколько раз смотрю его спектакли, столько раз он остро реагирует на происходящее в зрительном зале. И это следствие не только его сверхчувствительности.

«Если будете дремать, то можете проспать спецэффекты»

Здесь важно ещё раз обратить внимание на то, что Евгений Гришковец, несмотря на все свои спектакли и съёмки в кино, не считает себя артистом. Он - писатель. И остаётся писателем даже тогда, когда стоит на сцене в сценическом костюме и произносит театральный монолог.

Писатель - это наблюдатель. Он всё время прислушивается и приглядывается - к другим и к себе. Собирает кусочки жизни и складывает их по-своему. Отщипывает отовсюду понемногу, создавая что-то новое. А потом появляются читатели и, что ещё страшнее, критики. Они начинают отщипывать от того, что создал писатель из своих наблюдений и фантазий. Каждый видит и слышит то, что ему ближе.

У Гришковца взаимоотношения с читателями (они же - зрители) давние и бурные. Он с ними взаимодействует постоянно. Иногда эти отношения бывают болезненными. Однако очевидно, что у поклонников творчества Гришковца существует высокая степень доверия к нему. Особенно это стало заметно при создании спектакля «Шёпот сердца».

Гришковец предложил зрителям поучаствовать в создании нового спектакля. До этого он обращался за поддержкой в создании видеоверсии уже существующих спектаклей, а тут предложил зрителям вложить свои деньги в то, чего ещё не видел никто. Не в видеоверсию, а в театральную постановку.

Так появился «Шёпот сердца». Этот «Шёпот...» раздаётся уже второй год. Наконец, спектакль добрался до Пскова. По традиции, был выбран самый большой в Пскове зал - не театральный, а Большой концертный зал филармонии на девятьсот мест. Недешёвые билеты зрителей не смутили. Свободных мест не было, и быть не могло.

Даже некоторые поклонники Гришковца убеждены, что он работает в жанре «стендап», то есть устраивает сольные юмористические выступления перед живой аудиторией. Они ценят его за то, что он может качественно рассмешить. Странно, что они не видят большой разницы между Гришковцом, «Квартетом И», Михаилом Задорновым и Comedy Club. Видимо, это заблуждение будет преследовать автора спектаклей «Как я съел собаку», «Одновременно», «Прощание с бумагой», «Дредноуты» всю жизнь. Людям же не объяснишь, что смех, которым они последние лет пятнадцать смеются на спектаклях Гришковца, имеет совсем другую природу (очистительный смех?). В противном случае, звучавший все эти годы смех надо было бы признать недействительным, а это невозможно.

Так что определённая часть зрительного зала всегда будет попадаться на уловку: при виде Гришковца, о чём бы он ни говорил, надо смеяться. Это неизбежность.

Характерно, что на этот раз первый полноценный смех в полный голос с аплодисментами раздался в тот момент, когда автор-исполнитель прервал свой «сердечный» монолог из-за того, что в зале раздался телефонный звонок (в этот вечер - не последний). «А телефончик-то можно было и подороже купить, - быстро отреагировал Евгений Гришковец. - Я-то вас не вижу, но соседи видят. Город-то небольшой...»

Автора, конечно, раздражают посторонние звуки, отвлекающие от выстраданного. Но создаётся впечатление, что он бы слегка заскучал на сцене без возможности время от времени вставлять в меру остроумные колкости в адрес кого-то из провинившихся. На псковском спектакле «Шёпот сердца» 7 марта 2016 года так произошло как минимум дважды. Второй раз - ближе к концу, когда автору показалось, что один из зрителей уснул. И снова Гришковец прервал свой монолог и обратился к зрителю из первых рядов: «Если будете дремать, то можете проспать спецэффекты, а их - один-два и обчёлся. Заплатить деньги, чтобы поспать?.. И к тому же я не так часто приезжаю».

«Я - самое страшное, что есть у тебя, человек!»

Особенность «Шёпота сердца» в том, что на сцене людей нет вообще. Двухчасовой монолог-наставление произносит не человек, а сердце человека. Отсюда и соответствующая обстановка. Действие происходит как бы в операционной - под больничными лампами. Но внизу совсем не операционный стол, а табуретка, стоящая на горке лепестков (сакуры). Возможно, это всё, что осталось от вишнёвого сада.

Автор перед каждым спектаклем обязательно говорит о том, что самое сложное было не написать пьесу и не выучить её, а привыкнуть к тому, что два часа надо говорить о себе в среднем роде. Это так непривычно.

И всё же на сцене не просто сердце, которому хочется покоя, а мужское сердце. Это существенно. Оно только отчасти «оно». Всё равно это мужской взгляд изнутри. Может быть, по этой причине женщины реагируют на эту проповедь особенно активно? Волны сарказма в спектакле достаются исключительно мужчинам.

Сердце то и дело настаивает, что оно просто насос и просит своего хозяина быть посдержаннее. Не растрачивать себя по пустякам. Не отдаваться страстям полностью.

Однако монолог насоса - это всё же не совсем то, что монолог сердца. Когда оно произносит: «Я - самое страшное, что есть у тебя, человек!», смеяться совсем не обязательно.

Отдельное представление - слушать отзывы зрителей в очереди в гардероб после спектакля. Видно, что многие спектаклем были вдохновлены, если не сказать окрылены (летали по вестибюлю почти как лепестки сакуры). И тем заметнее была болезненная реакция немногих не слишком довольных. Они произносили какую-нибудь проходную шутку и выносили приговор: «Это единственное, что было смешно». Эти зрители купили за две тысячи рублей два часа смеха, а им его, вроде бы, не додали. Подсунули нравоучительные монологи от имени насоса: «Как только я начинаю работать нормально, как только ты обо мне забываешь, ты тут же веришь, что моя работа наладилась. Теперь обо мне можно не думать, и ты сразу - во все тяжкие. Я же боюсь тебя, человек. Боюсь!»

Но это проблемы жанра. Если человек растерянно говорит после просмотра «Шёпота сердца»: «Затяжной какой-то получился спектакль», то значит это просто не его тема и не его эстетика. Он не узнал или не захотел узнать в хозяине сердца себя.

Или у него нет сердца.

Спектакль о сердечных делах, получается, не столько про любовь, сколько про страх. Сердце боится человека, а человек - сердца. Точнее, человек должен его бояться, потому что оно страшнее, чем иностранный шпион. Оно и есть главный враг. Внутренний враг. Оно может подвести.

Но не всё так просто. Если оно было бы безусловным врагом, то не стало бы битый час распинаться о том, как надо себя вести («Я, твоё сердце, ещё работать могу, а ты уже не хочешь жить...»).

Сердце - это жизнеутверждающая мышца.

Главное, не забыть о том, что со сцены звучит не проповедь писателя Гришковца, а наставления и наблюдения сердца. От всего сердца.

Умеренность проповедует именно мужское сердце, а не мужчина. Оно хочет растянуть удовольствие. Продлить жизнь - себе и хозяину. Ему не нравится, когда хозяин действует без предупреждения (то напьётся среди недели, то вдруг сядет на идиотскую диету, то вообразит себя большим спортсменом). Сердцу все эти выкрутасы ни к чему. Ему, насосу, не понять, какая радость в том, чтобы «столько лет болеть за гадкую футбольную команду», волноваться по пустякам, нагружать свою печень и сердце из-за редких побед и частых поражений.

Сердце хочет избавить человека от треволнений. Море волнуется, а сердцу нравится штиль.

«Человек, твоё сердце было раньше тебя»

У Гришковца есть несколько излюбленных литературных приёмов, переходящих из пьесы в пьесу, из спектакля в спектакль. Он непременно апеллирует к детским воспоминаниям. «Шёпот сердца» - не исключение. Здесь возникает сладкий аттракцион детского страха... Родители ушли, и привычная квартира преображается... Укромные уголки, грёзы в темноте, чудесная жуть... Сердце замирает. Под смех зала сердце вспоминает о бабушкиной страшилке про коварную швейную иголку, которая, брошенная на полу, может добраться до самого сердца.

Ещё один приём постоянно использовал в своих книгах Жюль Верн. Он вписывал в ткань своих художественных произведений полезную информацию из разных научных сфер. У Гришковца это тоже есть. Или из истории флота, или истории почты. В «Шёпоте сердца» без полезной информации тоже не обходится («А ты знаешь, человек, что твоё сердце было раньше тебя? Из истории внутриутробного развития. Ещё не было твоего мозга, а я уже было...»). Сердце, так сказать, выступает на правах старшего товарища.

Несколько околополитических колкостей автор в спектакле тоже отпускает - когда реагирует на телевизионные новости и бесконечные ток-шоу. Сердцу явно не нравится, когда человек «питается ядом новостей».

О питании особая речь. Не только о питании плохими новостями, но и о еде и о выпивке. Сердце изнутри человека смотрит на всё это другими «глазами». Всплески активности - «затяжной сельдерей» (диета из сельдерея), «фитнес-эпилепсия» и прочее насилие над организмом ему категорически не нравятся. Тем более ему не нравится, когда хозяин-мужчина действует без предупреждения, невпопад.

И тут уж сердце берёт на себя право выступить не только от своего имени, а от имени печени, почек, селезёнки («весь коллектив против!»).

Но человек не был бы человеком, если бы всё время слушал и слышал своё сердце.

Иногда сердце позволяет себе перейти с «шёпота» в другой регистр. И тогда мы слышим восклицание: «Человек, ты позволил себе ненавидеть людей целыми странами!»

Сердце удивляется. Как же так?

А вот так... Пора бы уже привыкнуть за столько лет... Человек вообще себе слишком много позволяет. Особенно в гневе. И потом места себе не находит. («Страна такая большая, что в ней негде отдохнуть... Вылетать для отдыха надо заграницу»).

Но и лететь тоже страшно. Страх взлетать, страх приземляться... При существующей потребности рисковать и устрашать других (может быть для того, чтобы самому чуть меньше бояться).

И всё же спектакль построен таким образом, что зрители не тонут под толщей слов - страшных и смешных. Страх узнавания и смех узнавания не отвлекает от главного - от того, что искусство жить, в отличие от кино, для нас является самым важнейшим из искусств. И мы его пока не постигли. И вряд ли в ближайшую тысячу лет постигнем.

***
Когда табуретка, стоящая на лепестках, превратится в сказочный домик, то наше сердце не подведёт.

9.

НА ВЕРНУЮ СМЕРТЬ
(«Псковская губерния», 2017 г.)

Когда на войне люди начинают чувствовать себя как дома, это верный признак того, что пришло время новых жертв

У спектаклей Евгения Гришковца есть такая особенность: они могут нравиться людям диаметрально противоположных взглядов. Например, милитаристам и пацифистам, как в случае со спектаклем «Дредноуты», показанным на сцене Псковской областной филармонии. Придуман был этот спектакль ещё в прошлом тысячелетии - в 1999 году, а впервые сыгран 14 ноября 2001 года. За 16 лет он мог бы устареть, но нет, не устарел. Более того, стал актуальнее. И совсем не потому, что в версии весны 2017 года Гришковец со сцены упоминает Донбасс, имея в виду войну на востоке Украины.

«Это спектакль, который не получился»

Евгений Гришковец мог бы вообще Донбасс не упоминать, но ассоциации с современными войнами всё равно бы возникли. «Дредноуты» - это спектакль о мужчинах. В том числе о мужчинах на войне. По этой причине пьеса Гришковца «Дредноуты» имеет подзаголовок: «Пьеса для женщин». Об этом автор и исполнитель перед спектаклем обязательно упоминает. И объясняет, что «это спектакль, который не получился».


Давным-давно у Гришковца возникла мысль создать полномасштабный спектакль для восьми героев, «но денег не дали». И тогда автор пьесы стал рассказывать о том, каким должен быть тот спектакль о военных моряках Первой мировой войны.


Вначале он рассказывал за столом - друзьям. А затем перенёс этот двухчасовой монолог на сцену, после чего, спустя месяца три, записав его на бумагу, превратил в монопьесу.


Но стол на сцене остался. В качестве друзей выступают зрители, которым во всех моноспектаклях Гришковца отводится важная роль. Многие зрители приходят на его спектакли потому, что воспринимают происходящее на сцене не как спектакль, а как возможность пообщаться с единомышленником - с человеком, чьи спектакли, книги, диски они давно знают. Во всех спектаклях непременно есть вступительная часть, когда автор рассказывает об особенностях своего монотеатра и о его правилах. Зрители начинают живо реагировать и смеяться уже тогда, до начала собственно спектакля. К примеру, когда звучит просьба выключить телефоны («сейчас такие времена: позвонят - ничего ведь хорошего не скажут...»). В самих спектаклях тоже случаются «перебивки» - короткие перерывы, когда Гришковец снова начинает говорить с залом от своего лица, а не от лица своего героя. Это важная часть действа.


Допустим, зритель уснул (или показалось, что уснул). Или раздался телефонный звонок. Похоже, что единственному участнику спектакля важно реагировать на происходящее в зале. Ему нужны такие перерывы. Его спектакли не погружают зрителей в рассказываемую историю полностью. Между рассказчиком и событиями, о которых идёт речь, всегда ощущается расстояние. Дескать, смотрите, сейчас я сделаю спецэффект - запущу дым... Он не будет изображать морской бой, а ограничится бумажными корабликами в тазу и в нужный момент подожжёт их, и ещё обязательно скажет, что польёт их средством для розжига. То есть вроде бы как всё не по-настоящему. Игра. Но совсем не такая игра, в какую сто лет назад играли империи, когда строили огромные артиллерийские корабли - дредноуты (красивые, дорогие и во многом бессмысленные), отправляя их на войну. Именно такая подчёркнутая демонстрация игры Гришковца с верно выбранным тоном и вызывает у многих зрителей доверие. Без дерзких шокирующих эффектов или театрального эпатажа легче видятся и воспринимаются  разные существенные мелочи. Мелочи как раз и являются тем, что скрепляет все его спектакли. Казалось бы, пустяки, но без них рассказанные истории выглядели бы поддельными, а герои - картонными. Кораблики у него, действительно, бумажные, но герои совсем не картонные. Такие мелочи вызывают доверие у тех, кто почти никогда не способен найти друг с другом общий язык.

«Почему нужна верность...»

И всё же, несмотря на временный союз пацифистов с милитаристами, находятся люди, которым «Дредноуты», да и другие спектакли Гришковца кажутся неуместными, а то и вредными. К «Дредноутам» главная претензия такая: «Свои последние часы женатые мужики тратили на то, чтобы напиться и переспать с проституткой, мечтая о том, чтобы их жёны при этом хранили им верность?.. Люди, готовые отдать свою жизнь за страну и знающие, что такое достоинство и честь, не станут изменять своим женам и детям...Но Гришковец заблуждается. Человек, который предаёт свою семью, в сложной ситуации предаст и Родину».


Так звучит один из зрительских комментариев, и он такой не единственный. К спектаклю «Как я съел собаку», тоже посвящённому военно-морской теме, у слишком впечатлительных зрителей возникают похожие претензии: мало «истинного героизма» и слишком много рефлексии. Как будто настоящие герои не рассуждают, а их дело - только жертвовать собой, любить государство и уметь ходить строем.


Но мы-то за долгие годы выучили, что Гришковец строем ходить не умеет. По этой причине и занимается, в основном, моноспектаклями. Он, как и его лирические герои, сам по себе. Он часто сомневается - с той ли ноги пошёл? Его, конечно, привлекают грозный вид дредноутов и вообще военно-морское дело, но он, в юности прослуживший на тихоокеанском флоте три года, как и многие его зрители, сегодня предпочитает наблюдать за этим со стороны. Он не из тех, кто позовёт на войну и назовётся замполитом.


У Гришковца есть антипод - Захар Прилепин. Вот самое мягкое, что сказал о Гришковце Прилепин: «Нет, ничего дурного в Гришковце, конечно, нет. Беда в том, что и хорошего нет вовсе. Ну, непритязательно рассказанные истории, иногда кому-то смешные. Про армию, про похороны любимой собачки, ещё про что-то...»


Гришковец иногда не без грусти отвечает: «Зачем Прилепин мучает своих читателей? Этого не нужно делать. Его неприкрытая злоба по отношению ко мне, мягко говоря, удивительна...»


Разве? Нет ничего удивительного в неприкрытой злобе. Дело не в зависти, а в том, что у двух этих авторов абсолютно разное представление о жизни. Их разделяет пропасть. И Прилепин, возможно неосознанно, это чувствует. Люди, подобные Гришковцу, во все времена путаются под ногами милитаристов, своим присутствием нарушая стройную картину перманентной войны.


У Гришковца и Прилепина даже могут быть схожие общественно-политические взгляды на какие-то вещи, но дороги, которые их к таким выводам привели, совершенно разные. Если бы Прилепин написал свои «Дредноуты», то это выглядело примерно так, как его книга «Взвод». У Прилепина там все герои - «солдатушки, бравы ребятушки». Державин, Пушкин, Чаадаев, Батюшков, Вяземский... Такие книги - про упоение в бою. Пушкину отведена роль командира взвода. В «Дредноутах» и во «Взводе» есть даже схожие эпиоды. Прилепин пишет: «Чаадаев, кажется, в Польше имел дело с проституткой: ушёл, пожав плечами. Это показалось нелепым и бессмысленным - что-то вроде дуэлей, которых, впрочем, он не пугался, как и смерти вообще. Путешествия очень скоро приелись; вино - тем более. По здравом размышлении в конце концов оставались: он сам, Родина, Бог. Тасовать эти карты, только эти карты тасовать...»


А в «Дредноутах» Гришковца рассказывается о немецком моряке, проводящем последний вечер перед боем в увольнении на берегу. В кубрике над койкой у него висит фотография жены, он о ней думает и с ней навсегда прощается. Но настаёт время умирать (бой предстоит неравный). Мысли о дезертирстве не возникает, несмотря на то, что автор пишет: «Что он здесь делает на этом непонятном континенте?» Моряку непонятен не только континент, а вообще всё происходящее. Родина - в тысячах милях в другом полушарии, а ему приказывают: умирай, твоё время пришло.


Гришковец рассуждает: «Почему ему достаточно этой фотографии над койкой и почему нужна верность той женщины, хотя сегодня он наверняка уйдёт из кабачка с недорогой местной красоткой...»


У Прилепина мир проще, полутона убраны, в отличие от его антипода, у которого сплошные полутона. Никакие это не байки, чтобы потешить невзыскательную публику. Байки ищите у других драматургов, на других сценах.

«От стыда, что ничего не понятно...»

На противоположной стороне пропасти, у милитаристов, всё как в русской солдатской песне: деды - славные победы, матки - белые палатки, жёны - ружья заряжёны, детки - пули метки и хата - пуля супостата. Вот такая буйная семейка. Когда такое происходит, то на войне люди действительно начинают чувствовать себя как дома, а война становится как «мать родна».
Но тем, кто не любит упоения в бою, тоже часто оказываются на войне. Им тоже надо учиться умирать. Честно и по-настоящему.


«Дредноуты» в том числе и о том, как люди (мужчины) отдают жизнь, не нарушив присягу.


Как они примиряют себя с военной действительностью? В «Дредноутах» это тоже есть. Надо по-самурайски ощутить себя умершим заранее, а далее жить, словно бы находясь на том свете. В таком пограничном состоянии можно выдержать то, что в обычном состоянии выдержать сложно.


Гришковца упрекают в том, что его моряки умирают, пытаясь заглушить стыд от измены. Но в пьесе говорится иначе: «...у него была возможность спастись от стыда, стараясь как можно быстрее стрелять из своей пушки. От стыда, что ничего не понятно, что ни в чём не разобраться». Нет, это не стыд от измены жене. Скорее, это стыд от того, что взрослый человек не может самостоятельно распорядиться своей жизнью.


Спектакль за 16 лет существования (столько же прожил юнга в «Дредноутах») не мог не стать другим. Всё-таки, Гришковец сейчас уже вошёл в возраст адмирала (ему в феврале исполнилось 50). Хотя с восприятием его возраста происходят забавные вещи. На недавних гастролях в Иркутске местная газета после спектакля вышла с заголовком: «Евгений Гришковец в Иркутске: «В последний раз перед 60-летием я исполню спектакль «Дредноуты» на сцене драмтеатра». В той же статье говорится о том, что спектакль родился в «далёком 2008 году». То есть это про какого-то другого Гришковца - на седьмом десятке жизни, и какой-то другой спектакль «Дредноуты». Хотя на самом деле за спиной Гришковца полвека. Тоже немало.


Автор «Дредноутов» выбрал рассказы о судьбах иностранных моряков: немцев и англичан. Такой взгляд со стороны помогает увидеть то, что на примере своих соотечественников видится не так отчётливо. Одно дело - не сдающийся врагу крейсер «Варяг», а другое - юнга британского флота Джон Корнуэл, входивший в расчёт носовой пушки маленького крейсера «Честер», помощник наводчика. Для русского уха имена Кристофера Крейдока или Максимилиана фон Шпее ничего не значат. «Эмден», «Сидней» «Гуд хоуп», «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Монмут» и прочие названия иностранных кораблей не рождают сильных эмоций. Для обычного российского зрителя это чистый лист, который автор заполняет тем, чем считает важным. Здесь не просто самопожертвование во имя Отечества, которое в опасности. Автор «Дредноутов» считает, что для многих мужчин важна сама возможность отдать жизнь за идею («А ещё, так важно для мужчины, когда он, к тому же... не очень высокий, некрасивый, нескладный, понимает, что с чувством юмора у него не всё в порядке, и женщины, в общем, вполне равнодушно на него глядят, или не глядят вовсе. Да и китель на нём сидит не очень, ботинки жмут, а усы никак не получаются достаточно густыми и нужной формы... Так вот, ему важно умереть не... в своём нелепом и конкретном обличии, а умереть в виде прекрасного крейсера, броненосца, а ещё лучше - дредноута»).


Сколько таких нескладных и неприкаянных мужиков в последние годы отправились на фронт - на необъявленную войну, и умерли там, попутно убив кого-то ещё.

Умерли не в виде прекрасного дредноута, а в виде выдуманной прекрасной империи, за которую и умереть не страшно.

 

КНИЖНЫЙ АРХИВ I.

10.

«СЛЕДЫ НА МНЕ»
(«Городская газета», 2007 г.)

Гришковец Е. Следы на мне. М., Махаон, 2007. - 320.

Гришковец неисправим. И это признак класса. Судя по всему, он должен был бы давно превратиться в гламурного героя... Он выступает в ночных клубах. Он записывает диски с модными музыкантами. Он всюду. На радио, на телевидении, в интернете, в кино, в театре...

Однако наше время его не берёт в оборот. Евгений Гришковец не поддаётся.

Наоборот, он сам формирует моду. Моду на настоящую жизнь. Очередную книгу он его рассказов можно назвать книгой о Родине. Возможно, это лучшая вещь, которую он написал.

Он рассказал всем о реальных людях, с которыми сталкивала его судьба. О соседях, преподавателях, друзьях, о грязном мужичке из пельменной... Назвал их настоящими именами. Выбрал для рассказов простые слова.

Получилась былина. Эпос. В очередной раз Гришковец сошёл с проторённого пути, но не изменил себе. И оказалось, что это трогательный моряк и хэдлайнер ночных клубов - ещё и писатель-деревенщик (рассказ «80 километров от города»). Причём такой неожиданный деревенщик, что мэтрам тягаться с ним будет трудно. Даже единственная опечатка в этой книге заслуживает уважения: вместо колуна, герой берёт в руки и колет дрова клоуном.

Герои «Следов...» - яркие и вроде бы необычные люди. И в то же время, вы запросто могли их встретить. Может быть, вы даже один из них и есть. Или чем-то на них похожи. Но первым решился рассказать об этом всему свету именно Гришковец. И здесь ничего удивительного нет. Он свободнее большинства из нас. У него были хорошие учителя, такие как сибирский шабашник Михалыч. Или бельгийский доктор. Тот самый, что ел, держа в левой руке нож, а в правой - вилку. «Мне семьдесят шесть лет, - сказал он когда-то Евгению Гришковцу, - и знаешь, я думаю, что заработал себе право держать вилку в той руке, в которой мне держать её удобно».

И Гришковец держит... Не вилку, так перо, то есть шариковую ручку (компьютером он, вроде бы, не пользуется). И выводит этой ручкой такие вещи, которые другому и в голову не придут./.../

11.

«ПЛАНКА»
(«Городская газета», 2006 г.)

Гришковец Е. Планка. Рассказы. - М.: Махаон, 2006. - 288 с.

Надо срочно издать указ, в котором запретить читать сборник рассказов «Планка» всем тем, кто раньше Гришковца не читал. Пусть лучше начинают знакомство со сборника «Как я съел собаку» или романа «Рубашка». В крайнем случае, с повести «Река». Хотя это не значит, что «Планка» хуже. Просто Гришковец пришёл в литературу из театра и упорно не желает соблюдать литературные законы и тем самым кое-кого отталкивает.

В рассказе «Другие», которым открывается новый сборник, это проявляется особенно отчетливо. А ещё он умудряется сочинять коротко, но многословно. Так, наверное, может только он. Гришковец многое умеет делать одновременно. У него и сайт так называется: www. odnovremenno.ru.  Этот человек-оркестр всё время балансирует на грани неважно чего. И ни разу эту не важно, какую грань не переступает.

Когда-то, лет двадцать назад, Гришковец поехал на остров Русский - служить моряком. Потом служба закончилась, и он привёз остров Русский на материк и теперь возит его по всему миру и всем показывает. И оказывается, что на нашем острове Русский можно жить.

Гришковец - это самый нормальный человек, о котором я слышал и самый нормальный писатель, которого я читал. В отличие от гениальных писателей, он не учит жить, не пугает, не призывает, не шокирует и не шикует. Он просто пишет книжки, по одной в год. Шариковой ручкой. А когда напишет - идёт заниматься чем-нибудь другим. Допустим, играть в театре или кино.

Герои «Планки» тоже всё время  куда-то идут. Хоронить свою собаку. Праздновать свой день рождения. Искать свой Париж. Они мучаются от недосыпания и недопонимания.  И, в итоге, приходят туда, куда надо.

Самое удивительное в книгах Евгения Гришковца - их тираж. Десятки тысяч экземпляров раскупаются за несколько недель./.../

12.

«А...а»
(«Городская среда», 2010 г.)

Гришковец Е. А....а. Повесть: - М.: Махаон, 2010. - 256.: ил.

Тот, кто считает, будто Евгений Гришковец похож на своих героев - заблуждается. Он не такой ребенок. Достаточно почитать его ЖЖ. Он может быть жёстким, он может быть безжалостным... И что очень важно - он часто очень точен в оценках, в том числе и политических. Прочтите то, что он думает о встрече Путина и Шевчука. Забавно другое: если судить по комментариям в ЖЖ, на его умеренно инфантильных героев походят многие его поклонники.

Книга «А.......а» рождалась прямо на глазах. Она свалилась внезапно - этой зимой сразу же после Нового года. Гришковец - большой труженик и не может, и не хочет долго отдыхать. Вот он и начал, сверхплана, сочинять то, что потом назвал «А.....а». Что-то вроде «Америки», но без середины.

Могла бы получиться неплохая статья страницы на три-четыре. Но Гришковец размахнулся и написал целую книгу. Вряд ли он выпускал что-нибудь более неудачное.

С самого начала всё выглядит как издевательство: «Текст был доставлен нам в конверте, не по почте, поэтому мы не знаем, откуда именно он был направлен...»   (не из Америки ли?)

Нет, не из Америки. Америка у Гришковца все время ускользает. И это ему нравится. Американские туристы в Сибири, Фенимор Купер, Элвис Пресли, Мерлин Монро... Набор штампов. Ждёшь неожиданного поворота, а получаешь продолжение этого набора.

Евгений Гришковец рано или поздно должен был написать что-нибудь подобное. Он почти всегда балансирует на грани, раздражая определённую часть читающей публики своей незамысловатостью. Но обычно грани не переступает. Всё-таки, он человек театра и привык рассчитывать на ответную реакцию. Театр, во многом, сформировал его литературный стиль. И если даже ты читаешь книгу, голос Гришковца в голове всё равно слышен. И обычно он не фальшивит. Но только не сейчас.

Беда не в том, что книга получилась необязательной (иногда необязательные книги бывают самыми долгожданными). Книга вызывает сожаление. И оно настолько сильное, что книгу я прочел в июле, а написал о ней только сейчас. Не хотелось ничего говорить.

Но зато теперь появилась уверенность в том, что следующая книга Евгения Гришковца будет намного лучше. Особенно тогда, когда он впервые окажется в Америке./.../

13.

«ГОД ЖЖЖИЗНИ»
(«Городская среда», 2010 г.)

Гришковец, Е., Год жжизни / М.: Астрель: АСТ, 2008. - 317, (16 ил.) с.

Не так давно один знакомый калининградец мне сказал: «Разве Гришковец - писатель? Вот Мисима, Кобо Абэ - писатели».

Возможно, поселись Гришковец после приезда из Кемерово не в Калининграде, а в Пскове, то о нём бы и у нас говорили то же самое. Не японец, не писатель, не певец...

Для некоторых он даже не артист, а тот же зритель, случайно оказавшийся на сцене. И в этом вся тонкость.

Намного проще написать книгу от имени телеграфного столба и перенести действие в эпоху палеолита, сбросив на Землю для разнообразия десяток-другой инопланетян. Тогда бы точно никто не усомнится, что автор - писатель. Совсем другое дело - балансировать на грани выдумки и реальности. Не сдирать скальпы, а выдёргивать по волоску. Не менять маски, а быть самим собой. Это как раз то, чем занимается уже много лет Евгений Гришковец - антисупергерой последнего десятилетия. Теперь настало время его новой книги.

Этой книги Евгений Гришковец не писал. Он её наговорил своей жене. Она, в отличие от Гришковца, компьютером пользоваться умеет, и поэтому более-менее регулярно выкладывает в интернете в Живом Журнале впечатления Гришковца, его путевые наблюдения, воспоминания, фотографии... Книга интересна, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, она лучше всякого самого развернутого интервью приоткрывает любителям творчества Гришковца его жизнь. А во-вторых - и это главное - показывает, чем же его очень похожие на дневники пьесы и книги отличаются от его же настоящего дневника. Можно сказать, что это - очередное доказательство, что Гришковец всё-таки настоящий писатель. Только в отличие от многих - способный быть искренним. Но не так, как подвыпивший незнакомый сосед по купе. И в его драматургии, и прозе, и в монологах, наложенных на музыку, в действительности, всё очень продумано, выстроено.

А в Живом Журнале Гришковца, хотя и подправленном при подготовке к печати, - его мгновенные реакции на происходящее с ним. Выражаясь современным русским языком: non/fiction. Казалось бы, то же самое, что во многих прежних его книгах. Но без второго дна, без сверхзадачи. И в этом нет ничего плохого. Это просто другой жанр. 

Одну вещь после прочтения «Года жжизни» я уже сделал: добавил его блог, обозначенный как официальный сайт Евгения Гришковца, в избранное. Зачем ждать издания продолжения целый год?/.../

14.

 «АСФАЛЬТ»
(«Городская газета», 2008 г.)

Гришковец Е., Асфальт. Роман. - М.: Махаон, 2008. - 576 с.

К Гришковцу, вроде бы, давно привыкли. К хорошему быстро привыкаешь. Но каждый раз, когда он что-нибудь выпускает, то, не изменяя себе, всё время немного меняется. Акценты смещаются и смешиваются. Ноты звучат всё те же, но расставлены они в другом порядке.

Однако устойчивым остаётся внутренний голос негромкого человека. На этот раз этого человека зовут Миша, и занимается он изготовлением дорожных знаков. О дорожных знаках Миша знает почти всё, а вот свою дорогу в жизни найти никак не может. Точнее говоря, он давно её нашёл, но ему, видимо, никто об этом вовремя доходчиво не сообщил.

Наверное, каждый человек сам должен понять - кто он есть на самом деле.

«Асфальт» - это первый «Роман Романыч» Евгения Гришковца. 576 страниц «медленных» страниц. Вроде бы, вызывающая верность традиции... Такое может позволить себе человек, который уже сделал себе имя и теперь ни о чём таком не беспокоится. Даже остросюжетные пунктирные линии намеренно проведены лишь до половины. Гришковца не интересует то, что обязано интересовать авторов детективов. Он и на мелочах сосредоточивается не потому, что из этих мелочей потом сложится что-то очень важное.

Любая мелочь для него - это и есть самое важное.

Но это не созерцание эстета. Какой эстетизм? Всяческие изыски могли только повредить. Любая подчёркнутая стилизация - это как защитный слой, плёнка, а то и упаковка. А Гришковец как автор всегда беззащитен, и тем привлекает. Он антисупермен. И его провинциальный герой, обосновавшийся в Москве, такой же. В нём тысячи комплексов. Это как раз и делает его интересным человеком.

Как всегда у этого автора, вещь получилась жизнеутверждающая. «О чём книга, об асфальте?» - спросили меня. «О семейных ценностях», - ответил я, и никакой иронии в этом не было.

Это такой производственный роман, но не о дорожниках, а о тех, кто строит семью. Жизнь. Прокладывает  свою дорогу. Сомневается, переживает, ошибается...

 

Направление давным-давно  указали другие люди. И асфальт уложил кто-то другой. Но остаются ещё дорожная разметка, знаки.../.../

15.

ПОЧЕМУ НУЖНАЯ ВЕРНОСТЬ
(«Городская среда», 2017 г.)

Если бы Евгений Гришковец был расчётлив, то не позволял бы себе высказываний, от которых плодятся недоброжелатели. То он скажет что-нибудь о российском Крыме, то вспомнит своих знакомых, которые сидят в российской тюрьме и в чьей честности он не сомневается. Другой бы был поосторожнее, опасаясь растерять своих друзей и поклонников в России или Украине. Гришковцу это тоже, наверное, неприятно. Но сдерживаться он не может./.../

16.

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНЫ ПИСАТЕЛИ
(Городская среда», 2012 г.)

Любопытно услышать о том же самом через несколько лет. О том же самом - это о том, как Евгений Гришковец стал винтиком пропагандистской машины. Ему быть винтиком страшно не понравилось. Но многое другое, включая оппозицию, ему тоже страшно не нравится. В результате в последнее время Евгений Гришковец сделал несколько заявлений.

Эту неприятную историю можно было бы изобразить как моноспектакль.

На сцену выходит человек, похожий на Евгения Гришковца и, слегка запинаясь, начинает говорить словами из пьесы «Одновременно»:


«Тут такое дело,.. я себе представлял, что... ну, это устроено одним образом, а оказалось, что оно устроено совершенно иначе. Точнее, не представлял, ... у меня не было об этом никакого представления...»

«Законное беззаконие, которое царит в стране, будет только более явным»

Зачем, в сущности, нужны в России писатели? Не для того ли, чтобы в случае необходимости пригласить очередного из них на трибуну и настоятельно попросить высказаться на нужную тему. Иначе говоря - потребовать пригвоздить какого-нибудь врага. Допустим, Бориса Пастернака.

Вызовут, к примеру, Бориса Слуцкого и скажут: «Говори!» И он скажет: «Поэт обязан добиваться признания у своего народа, а не у его врагов. Поэт должен искать славы на родной земле, а не у заморского дяди... Всё, что делаем мы, писатели самых различных направлений, - прямо и откровенно направлено на торжество идей коммунизма во всем мире. Лауреат Нобелевской премии этого года почти официально именуется лауреатом Нобелевской премии против коммунизма. Стыдно носить такое звание человеку, выросшему на нашей земле».

Использовав Слуцкого, вызовут на трибуну кого-нибудь еще. Владимира Солоухина, что ли. И Солоухин пророческим народным говорком писателя-деревенщика произнесёт: «И вот Пастернак, когда станет настоящим эмигрантом, - он там не будет нужен. И нам он не нужен, и о нем скоро забудут. Когда какая-нибудь американская миллионерша попадет в автомобильную катастрофу, то будут о ней шуметь, а Пастернака совершенно забудут».

Похожим образом совсем недавно попробовали использовать Евгения Гришковца. Для этого даже не понадобилось его приглашать на трибуну. Технический прогресс позволяет избежать этой  утомительной стадии. Теперь достаточно открыть интернет и выудить оттуда что-нибудь более-менее подходящее по смыслу и вставить в нужный сюжет.

Весной, таким образом, в информационной борьбе с российской оппозицией использовали Татьяну Толстую. Осенью настал черёд Евгения Гришковца.

У Первого канала был выбор. Теоретически они могли бы выудить из многочисленных высказываний Гришковца что-то другое.

Вот, например, неплохая цитата. Когда в прошлом году премьер-министр и президент объявили о «рокировочке», Гришковец пришёл в ужас и написал в своем дневнике на сайте odnovremenno.com:

«Перспективы такие: то законное беззаконие, которое царит в стране, будет только более явным, много людей в ближайшие годы уедут из страны, не видя никакого ни смысла, ни содержания в своей жизни на Родине. Ну, а если не уедут, то отправят своих детей как можно скорее и как можно дальше учиться и становиться гражданами каких угодно стран, только не Родины. Ясно, что видимость порядка, но никак не порядок, будет всё более и более очевидна и всё более и более опасна. Все возможные социальные, межэтнические, экономические и прочие узлы, как то Северокавказский узел, будут только ещё туже затянуты. Их и так-то уже не развязать, но будет только хуже... Ясно, что не будет никакого развития современной медицины, образования, да и вообще ничего развиваться не будет. Будет идти какая-то жизнь, и эта жизнь отчётливо видится без развития...».

Тот, кто внимательно следит за деятельностью Евгения Гришковца, прекрасно знает, что он думает по поводу происходящего в стране.

Гришковец хоть и сторонится прямых высказываний о политике, но время от времени не выдерживает и что-нибудь заявляет. Наткнётся случайно на телевизионные новости, увидит самодовольные лица Путина и Медведева, и напишет: «Сначала мне стало от них ужасно стыдно, потом тошно, а потом скучно...»

Евгений Гришковец в своём недавнем скандальном екатеринбургском интервью говорит о том, что если его кто-то увидит на трибуне политического митинга, то это будет означать, что он, Гришковец, сошёл с ума.

Он и раньше не раз настойчиво доказывал, что не хочет заниматься политикой. И когда, наконец, доказал, в соответствии с хрестоматийной истиной, политика начала заниматься им.

За Гришковцом пришли и даже не сообщили, что пришли. Это особенность нашего времени.

Впрочем, ещё в тридцатые годы некоторые советские писатели из газет узнавали о том, что подписали расстрельные письма. Подписи за них ставил кто-то другой. Писатели, правда, потом могли от такой чести отказаться и таким образом написать на себя донос.

Сейчас времена несколько мягче, и Гришковец, так сказать, решился отозвать свою подпись.

Когда его неосторожное высказывание в расслабленной ресторанной обстановке прозвучало на всю страну, он был вынужден пуститься в объяснения:

«Если бы подобный вопрос мне задали от главного канала страны, я, понимая в чьих руках находится этот самый Первый канал и каким образом могут быть использованы мои слова, ни за что бы не стал бы так высказываться, прекрасно понимая, что это будет использовано в той самой идеологической войне в которой я не участвую. У меня есть моё частное мнение о происходящем, но частное мнение и программное выступление для главных новостей страны - это разные вещи.

Мне искренне жаль, что моё высказывание было использовано одной из сторон идеологического противостояния, причём стороной могущественной и всесильной, и использовано оно было грубо выдернутое из контекста. Мне жаль, что таким образом использовали и меня». 

В прошлом году, наглядевшись по телевизору на съезд «Единой России», он написал: «Это не моё. Совсем!!! К сожалению, всё это меня касается, и сильно...»

Написал и на некоторое время забыл. Отошёл в сторону. Уехал на гастроли. Сел за написание очередной книги. Записал очередную песню. Выпустил очередной спектакль. А в это время шустрые «журналисты» пустили его без очереди в лучшее телевизионное время, чтобы Гришковец на всю страну объявил, какие оппозиционеры ничтожные люди.

Чуть позднее Гришковец объявит, что никакого интервью Первому каналу он не давал и его разговор в каком-то екатеринбургском ресторане на фоне винных бутылок был использован в пропагандистских целях.

«В голосе патриарха звучала сталь и даже приговор. Я ужаснулся»

У Гришковца, при всей его аполитичности, накопилось достаточно много ёмких и ярких высказываний, характеризующих нынешнюю эпоху.

Ещё до ареста панк-феминисток из Pussy Riot Евгений Гришковец был поражён неадекватной реакцией на произошедшее со стороны РПЦ.

«Не хотел в своём дневнике реагировать на повседневные события общественной и политической жизни. Совсем не хотел, - написал он. - Но сегодня испытал ужас и настоящий страх... Сегодня я увидел выступление по телевизору нашего Патриарха, который осудил какую-то богохульную акцию, про которую я ничего не знал. Я просто увидел в глазах и на лице Патриарха проявление гнева. Того гнева, который не совместим ни с его образом, ни с его саном. Я увидел разгневанного человека, от которого мы только и ждём что мудрости, любви и всего того, чего нам в нашей мирской и суетной жизни не хватает. В его голосе звучала сталь и даже приговор. Я ужаснулся». 

Гришковец, живущий в Калининграде, лично знаком с патриархом Кириллом, который до патриаршей интронизации был митрополитом Смоленским и Калининградским. Поэтому вдвойне ценно, что он сказал:

«Мне кажется, что если сейчас РПЦ и Патриарх не опомнятся, если будут разжигать гнев и призывать к наказанию, а стало быть, к мести, то они совершат историческую ошибку и внесут в общество гораздо больший раскол, чем любые выходки экстремально настроенных придурков и дур».

Если бы фокусники из СМИ, подобные тем, кто работает на Первом канале, захотели бы использовать это высказывание Гришковца, то они бы без труда с задачей справились. Оставили бы фразу «о выходках экстремально настроенных придурков и дур», пристегнули бы её к чьему-нибудь похожему высказыванию, и получилось бы вполне убедительно. А фразу о разгневанном патриархе - вырезали бы. И запустили бы телесюжет или опубликовали статью под громким названием: «Гришковец разгромил оппозицию».

Подсунуть в руки кнут, а в карман - пряник, повязать если не кровью, то ложью - вот те методы, которые продолжают активно использовать нынешние пропагандисты.

Но за время, прошедшее со времен травли Ахматовой, Пастернака, Солженицына, Сахарова многое изменилось. И прежде всего, изменилось информационное поле.

Альтернативных источников информации стало больше. Появилось больше возможностей для ответа без опасения немедленно попасть за решётку.

Если бы Гришковца подловили на слове в прежние времена, то возможностей для ответа у него было бы немного. А теперь он, не слишком опасаясь последствий, не поленился и приехал на телеканал «Дождь» и дал пространное интервью, в котором, не отрекаясь от своих слов («Нету никакой оппозиции. Есть набор фриков каких-то. Я вижу набор энергичных и очень неумных людей...), сделал существенные дополнения. Из них следует, что действительно - выступать на оппозиционных митингах он не намерен, однако, если представится возможность, не против того, чтобы выйти на митинг протеста в качестве рядового участника.

То есть до манипуляции на Первом канале Гришковцу и в голову не приходило давать такие политические комментарии на телевидении, но теперь его вынудили это сделать. Разбудили.

Его откровенность использовали, но эффект получился не совсем ожидаемым. Не исключено, что это был обратный эффект.

В том злосчастном интервью екатеринбургскому интернет-порталу, которое использовал Первый канал, имеется очень спорный пассаж, относящийся к писателю Дмитрию Быкову. Гришковец недоумевает: чего он всё время смеется? Что это за мания такая - всё высмеивать? Гришковца это раздражает.

Это странное для него заявление. Лучшие спектакли самого Евгения Гришковца не только трогательны, но ещё и смешны. Смех в творчестве Гришковца занимает важнейшую роль. Он рождается в зале. Это живительный смех, а не лошадиное ржанье.

Сатирические произведения Быкова, разумеется, ориентированы несколько на другое, но суть их всё та же: уныние - грех, а смех - отличный способ осветить самые тёмные углы, а в случае необходимости - грозное и доходчивое оружие.

В конце концов, нынешняя путинская власть помимо всего прочего известна своими сомнительными шуточками или просто тупой угрюмостью. Нынешней власти недостаёт чувства юмора даже для того, что бы заранее просчитать элементарные вещи и взглянуть на себя со стороны.

Что можно противопоставить этому? Многое. В том числе, здоровые юмор и сатиру.

Это террористам - не до смеха. Это фанатики всех родов буйствуют с пеной у рта. Это официозные советские писатели на полном серьёзе утверждали, что Пастернака совершенно забудут.

Эти дико серьёзные люди думали и думают, что в основе всего лежит страх. Страх - фундамент их идеологии, их культуры, их власти. Такие люди есть и в российской власти, и в российской оппозиции.

Если ставка на страх станет основной, то пиши пропало.

***

Закончить этот текст тоже надо как-то театрально. Всё-таки, Гришковец, прежде всего, драматург, артист и режиссёр.

«Палуба нужна не для того, чтобы по ней ходить, а для того... чтобы её... ну, мыть, конечно. Причём мыть долго, но быстро...», - написано в пьесе Евгения Гришковца «Как я съел собаку».

Писатели нужны не для того, чтобы писать книги, а для того чтобы по ним ходили, чтобы их мыли (полоскали.) Причём мыли долго, но быстро... То же самое касается и других деятелей культуры. Их в свое время в СССР для того и объединяли в творческие союзы, чтобы в нужный момент организованной толпой вести выполнять трудовую повинность: затыкать идеологические дыры.

Во всяком случае, так было до недавнего времени. Рецидивы сохранились до сих пор.

Но в России ещё достаточно писателей, которых пока что ни разу не использовали в идеологической борьбе. И это значит, что ещё используют.

На наш XXI век писателей для этого хватит.

 

 

А. Семёнов. Страх сцены http://www.pskovcenter.ru/display.php?type=article&id=4242

А. Семёнов. Оживление в зале http://www.pskovcenter.ru/display.php?type=article&id=4249

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий