Карманный Запад. Часть первая

НароваДве страны, одна из которых многими гражданами России независимым государством до сих пор не воспринимается. Эстония для них - вечный сателлит, если не России, то Евросоюза. Многие русские обыватели в бытовых разговорах превратили соседнюю Эстонию в государство-анекдот. При этом государство из анекдота поддерживает уровень жизни, не сравнимый с российским. Он значительно выше. Но любителей посмеяться над соседом  меньше не становится. Дело в том, что уровень жизни как некая ценность насмешниками вообще как что-то важное вообще не рассматривается. Важен не уровень жизни, а размер страны. Существенное значение имеет численный состав армии и наличие атомного оружия. Есть у Эстонии атомное оружие? Тогда о чём говорить?

Редакция.

 

ОБА БЕРЕГА НАРВЫ.* Часть первая

Очерк сравнительной культурологии Эстонии и России

​​

«Были доставлены фантастические карты с еще более фантастическими материками и морями. Карты были на папирусе и пергаменте, еще времен географа Птоломея. Они с шуршанием развернулись, и министры ушли в них с головой.
Вдруг все наскучило принцессе. Лорд Байрон зевнул, как человек, которому довольно даже самого маленького государства, чтобы не потерять достоинства».
Фридеберт Туглас. «День Андрогина»
.


1.​

В картине мира советского человека Эстония, - или, скажем так, Эстонская ССР, - занимала особое место. В ней виделось что-то пограничное, инаковое, - не совсем «наше». «Из России она казалась карманным Западом, очутившимся по ошибке на Востоке» - вспоминает Александр Генис1.

Дело было не только в том налете буржуазности, в особом шарме уютного городского быта, который был столь притягателен для нас. Интуитивно чувствовалось, что здесь советская цивилизация давала какую-то едва заметную трещину. Применительно к Эстонии советский обыватель менее всего верил в идеологему нерушимой дружбы народов, в социалистический интернационализм. Ходили легенды о затаенной ненависти эстонцев к русским, во многом небезосновательные. Власти знали, что Эстония - «слабое звено», что там не простят 1940 года, не простят репрессий, последующей планомерной русификации, преимущественно демографической (а не культурной, как при Александре III). Так называемые «колбасные рейды» из прилегающих областей РСФСР в Прибалтику за дефицитной едой были унизительны как для приезжих, так и местных, и остались глубокой психологической травмой - для тех и других. Но российский обыватель невольно, а иногда с простодушной прямотой, признавал в эстонцах благородный навык трудолюбия, восхищался порядком и чистотой городского или сельского ландшафта Эстонии. Интеллигенция испытывала особый интерес к эстонской культуре, - менее подцензурной и более герметичной...

«Эстонская культура действовала в те времена как антикультура, т. е. как оппозиция» - отмечает эстонский литературовед Рейн Вейдеманн 2. Но все это - особенность именно советского периода. В императорской России было не так. Эстония, которую как-то походя, имея в виду только балтийское побережье, завоевал у шведов Петр Великий, была глубокой перифирией для российского общества и не вызывала ни особого интереса, ни таких сильных аффектов, как Польша или Кавказ. И эстонцев, и финнов, и ингерманландцев долго называли чухной, чухонцами, - вспомним, как пренебрежительно и вскользь употребляет этот этноним в своих петербуржских зарисовках Достоевский. Зоны наибольшего напряжения для империи находились скорее в Польше и Литве, откуда, кстати, вышел убийца царя-реформатора Александра II. Прибалтийский Остзейский край, даже не размежеванный должным образом по этническим границам, сохранял почти до XX века преобладание немецкого элемента. Земли, исторически населенные эстонцами, были поделены между Эстляндской и Лифлянской губерниями. Только Временное правительство России создало Эстонию как таковую, введя в состав Эстляндии эстонские уезды Лифляндии и предоставив Эстляндии автономию. Именно в таком виде она обрела независимость в 1918 году.​

Когда сравниваешь Россию и Эстонию, то самое очевидное различие - это контраст в объеме географического пространства. Размер территории - это не только фактор экономический и политический: школьная карта, висящая в классе, на которой ты с детства различаешь свою страну, те географические очертания, с которыми себя идентифицируешь, формирует самосознание на всю жизнь. Мы, русские, на самом деле живем в социальном пространстве не более объемном, чем эстонцы, - в это пространство повседневности входит основные маршруты передвижения, круг контактов, - иными словами, это пространство нашего частного мира, и оно не намного превосходит границы городского района. Но осознание того, что макропространство твоей гражданской, культурной идентичности простирается на многие климатические и природные пояса, - и на этом пространстве разворачивается эпический театр истории, с которым мы себя идентифицируем, который мы так или иначе переживаем в себе, - это, конечно, формирует особый тип мироощущения. И нам трудно себе представить эстонский мир: утром садишься в поезд в Таллине и в полдень ты пересекаешь границу зоны твоей культуры, твоего языка и попадаешь в другой мир, простирающийся до Тихого океана... И это осознание, что твою страну можно полностью захватить практически в течение суток... Понятно, что уже только в силу этого мы не можем мыслить одинаково.​

Россия всегда ассоциировалась со степными просторами, даже вопреки очевидным фактам физической географии. Этот стереотип по-своему оправдан: бесконечность пустынной равнины - действительно удачный образ русской иррациональности, безбрежности, экзистенциального радикализма героев Достоевского, способности идти во всем до конца, не зная границ. Образ, может быть, недостаточного чувства пропорций и меры...

Образ бесконечного блуждания в нечеткой, двоящейся системе координат, когда народные силы веками идут на территориальный рост государства и на его поддержание в достигнутых границах...

Александр Сокуров после своей поездки в Японию описывал, как японцы локализуют себя в мире: «Вокруг нас - океан», - говорят они. У нас, у русских, добавил Сокуров, океан - внутри. Поэтому дело обустройства собственного пространства у нас, видимо, воспринимается как дело безнадежное и тщетное: за порогом собственного дома начинается тот хаос, который можно бесконечно осваивать, завоевывать, покорять, - бесконечность и останется бесконечностью, и природа чуждого нам хаоса, лишь пересекаемого абстрактными горизонтальными направлениями, а не дорогами, никогда не изменится.

Эстония - нечто противоположное: замкнутое организованное пространство, стремящееся к предельной концентрации «домашней, интимной» субстанции в четко очерченных границах. Это особенно бросалось в глаза путешественникам с востока: сельские подворья, дороги, поля, даже леса несут на себе отпечаток упорядоченности, любовного внимания. Отношение к автобусной остановке чуть ли не такое же, как к домашней гостиной. Пространство в Эстонии не имеет лакун периферийности: все сгущено, сконцентрировано, насыщено небезразличной человеку значимостью, вещностью. Мир частного подворья гармонично переходит в местное соседское сообщество, из локальных сообществ, исторически сложившихся местностей с их неповторимой культурно-ландшафтной физиономией, складывается дом-страна...

Но архетипически это именно хутор, - крестьянский дом, продолжением которого является двор, хозяйственные постройки, земельный надел, то есть целый комплекс замкнутых и открытых пространств, составляющих особый мезокосмос эстонца. Дом, в котором есть место и другим, таинственным измерениям, чувство которых доступно детям и поэтам. Тартуский поэт Вальдур Микита признается: «Здесь все еще можно в небольшом масштабе испытать счастье, которое знакомо первооткрывателю земель, счастье, которое дарят безлюдные пространства. Когда путешествуешь по Эстонии, в тебе укрепляется восточное сознание того, что место это так никогда и не удастся изучить»3. Это очень интересное поэтическое наблюдение, объектом которого становится не только само пространство, ландшафт, но и его восприятие (осознаваемое как «восточное»). Перед нами миниатюрная по нашим меркам страна, которая при этом скрывает в себе какие-то ниши, закоулки, лабиринты и... многозначительные тупики, - ведь поэт, по его признанию, боится, что в Эстонии навсегда исчезнут дороги и тропинки, которые никуда не ведут...​

Многим, наверное, с детства памятна сказочная эпопея Эно Рауда «Муфта, Полботинка и Моховая Борода».4 Это очень эстонская книга. Путешественники (а путешествие - главнейший, архаичный мотив литературы) путешествуют там в красном автомобиле-фургоне, который одновременно является домом Муфты. Самым настоящим домом: занавески на окнах, холодильник, стол, аккуратно застеленная кровать. Порядок, уют... Муфта - обыватель, а не бродяга. Спасаясь от одиночества, он пишет письма сам себе и получает их в каждом городе, переезжая с места на место. Путешественники, маленькие сказочные человечки, колесят, кажется, в пределах одного и того же замкнутого мира. Там есть все - города, дороги, леса, реки, мосты. Но леса не бескрайни, дороги не бесконечны, города не огромны: все подогнано под пропорции частного человека, даже маленького человека. Вместе с тем, несмотря на этот маленький масштаб, кажется невозможным покинуть этот сказочный и одновременно обыденный мир, дружественный и уютный. Этот сказочный мир и есть Эстония...

В третьей книге цикла описывается, как один город испытывает нашествие крыс, - крысы кишмя кишат в домах, на улицах и площадях, - так что уже продукты в город завозят в бронированных автолавках, а горожане передвигаются по улицам на ходулях или в резиновых сапогах. До этого фургон Муфты подвергся нападению крыс в лесу; друзья с ужасом наблюдали за их смертельным поединком, видели, как крысы строилась ровными рядами перед своим вождем... Крысы фактически захватили власть в городе, они терроризируют округу. Нормальная жизнь парализована. Спасением стали коты, которых путешественники заманили в город с помощью игрушечной мышки. Последовала великая битва котов с крысами, и вот наших героев чествуют как избавителей органы местного самоуправления. О них пишут в местной газете, их восторженнно тискают в объятиях экзальтированные дамы, официант приносит им пирожные за счет заведения, - поясняя, что если бы не они, то крысы съели бы даже муку для пирожных... Так даже эпические столкновения с инфернальными силами происходят как-то камерно, внутри обывательского мира. И путешествовать, оказывается, можно, находясь при этом дома в самом буквальном смысле. И не нужно никаких великорусских «тридевяти земель», чтобы жизнь волшебно раскрылась во всей ее многоплановости, в разнообразии ее сюжетов...

Но эта замечательная история с нашествием крыс все-таки намекает на уязвимость этого мира, столь хорошо налаженного и благоустроенного. Из-за незначительного, казалось бы, нарушения космического баланса (сначала наши naksitrallid выманили из города всех кошек) мир поставлен на грань распада. В этом гротескном образе бытового апокалипсиса явлен преследующий эстонскую душу кошмар, действительно грозящий стать реальностью, - кошмар обыденной, прозаической гибели от бытовой катастрофы как случайного результата Большой Истории.​

Мне как-то пришлось разговаривать с одним журналистом, русским коренным таллинцем, вполне интегрированном в эстонское общество. Я спросил, как он видит перспективы русской диаспоры в независимой Эстонии, насколько вероятна ее окончательная ассимиляция, и в какой срок. Он ответил: «Вы знаете, вопрос стоит по-другому: будет ли существовать сама Эстония в ближайшей перспективе». Соответственно, и судьба «русской Эстонии», этого своеобразного этно-культурного явления, так или иначе, зависит от этой перспективы тоже.

Опасность для самого национального бытия Эстонии, казалось, исходила от темных хтонических стихий коммунистической власти, пришедшей с востока: от вытеснения эстонского языка, от размывания устоявшегося быта и добрососедских норм поведения. Но даже когда Эстонии удалось стать независимым государством, членом Европейского Союза, НАТО, экзистенциальный страх не пропал. Тут все та же тема: границ и размера.

Рейн Вейдеманн замечает: «Все-таки любая культура существует до тех пор, пока имеется определенная критическая масса как носителей этой культуры, так и участников культурного процесса, т.е. ее потребителей. Эстонская культура со своим миллионным человеческим ресурсом на фоне мировой культуры является культурой меньшинства. Реалии нашего демографического будущего свидетельствуют о том, что через одно поколение останется 800 тысяч этнических эстонцев, что наверняка затруднит диалог как внутри самой эстонской культуры, так и за ее пределами».

Выходит, быть эстонцем, - это почти экзистенциальный подвиг Сизифа: строить культуру вопреки страхам культурного небытия, почти не веря в ее жизнеспособность в грядущем. Возможно, - и надеемся, - что это культурное угасание есть не столько неизбежная реальность завтрашнего дня, сколько культурный миф, без которого эстонское самосознание уже немыслимо: без него оно утратит свой центральный нерв, свою меланхоличную мужественность, свой молчаливый стоицизм.

Альманах «Эон», выпуск XII (М.: Изд-во ИНИОН РАН, 2017 г.)

*Река между Россией и Эстонией чаще всего называется Нарова (Naroova).

1 Генис Александр. Довлатов и окрестности. Главы из книги // Новый мир. - M., 1998. - №7.

2 Вейдеманн Рейн. Эстония и эстонская культура - понятия идентичные // Дружба народов. - M., 2009. - №4.

3 Микита Вальдур. Парадигма стрекогузки // Новый мир. - M., 2015. - №9.

4 Оригинальное название цикла: Naksitrallid. Так Рауд назвал своих человечков, как Толкин придумал «хоббитов».

 

Продолжение следует

 

​​

 

 

 

Эдуард ЗИБНИЦКИЙ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий