Фальшь-бросок. XVII

Тень всех живых(Продолжение. Начало в № 397-412). Нет, Рябинин не только чувствовал себя беспомощным. Он им был.  В маленьком городке с несерьезным названием все его ошибки так и выглядели - не всерьез. А если доходило до настоящей опасности - рядом находились те, на чью помощь можно было рассчитывать.  В первую очередь, Никита Андреевич Скатов, бывший судебный следователь, ныне живущий под чужой фамилией далеко отсюда. Он не давал пропасть и, в случае надобности, помогал советом.

В №№ 298- 323 публиковалась первая часть книги «Тень всех живых» (она называлась «Царская слобода»). С № 324 по 343 номер мы публиковали продолжение: «На левом боку», а в  №№ 344-371 третья часть «Линия разрыва». С № №372 по № 396 публиковалась четвёртая часть - «Богемский крест». С № 397 началась публикация пятой части - «Фальшь-бросок». Действие происходит в 1935 году. «Тень всех живых», все её части, были написаны очень давно. Тогда я ещё преподавал историю и журналистикой не занимался. На гонорар от этой книги, полученной в одном московском издательстве, я купил свой первый компьютер, сканер и принтер. И продолжение, по просьбе издателей, писал уже не на печатной машинке, а на компьютере. Всё складывалось как нельзя лучше. Мне в издательстве показали обложку книги (она должна была выйти в двух вариантах - в твёрдом и мягком переплётах). Но потом всё резко изменилось. Издательство приостановило выпуск серии, в которой должен был выйти роман «Тень всех живых». Права на издание я уступил на два года, но когда стало понятно, что серия выходить не будет, издатель устно разрешил мне издавать роман там, где я пожелаю и даже прислал мне вёрстку книги. Но так получилось, что книга не издана до сих пор. Я занялся журналистикой, и тема «исторического детектива» меня уже мало интересовала. Эту книгу читали разве что некоторые мои коллеги по лицею и несколько близких мне людей. Кроме того, существует продолжение романа «Тень всех живых» (то самое, которое я написал по просьбе издательства. Называется - «Противоядие»). События этих двух романов разворачиваются с 1917 по 1941 годы. Предполагалось, что будет ещё и третий том, и действие этой пародийно-исторической эпопеи завершится в 1953 году. Но третьего тома уже точно не будет. Однако шесть частей, составляющие два романа, написаны. 1 часть - события накануне Октябрьской революции. 2 часть - Гражданская война, 1919 год. 3 часть - конец НЭПа, 1926 год. 4 часть - коллективизация. 5 часть - лето 1935 года, Ленинград. 6 часть - весна 1941 года (действие происходит на территории только что присоединённой Эстонии). Многое будет опубликовано в «Городской среде».

Автор.

 

ТЕНЬ ВСЕХ ЖИВЫХ

Часть пятая

ФАЛЬШЬ-БРОСОК

 /лето 1935 года/

 

   17

 

    Нет, Рябинин не только чувствовал себя беспомощным. Он им был.  В маленьком городке с несерьезным названием все его ошибки так и выглядели - не всерьез. А если доходило до настоящей опасности - рядом находились те, на чью помощь можно было рассчитывать.  В первую очередь, Никита Андреевич Скатов, бывший судебный следователь, ныне живущий под чужой фамилией далеко отсюда. Он не давал пропасть и, в случае надобности, помогал советом. Теперь же помощь предлагал дядя Юра. Он человек знающий, но в подобном деле  посвящать его в подробности слишком опасно. Да и вряд  ли  его совет поможет. Вот если бы  Трунова звали, к примеру, Квинт Лутаций Катул.... Но при всем уважении к Трунову, так его почему-то никто не называл. Ну, или хотя бы Глеба звали как-нибудь иначе. Допустим, Кинегир. Дядя рассказывал, что это был брат трагика Эсхила, и ему в Марафонском сражении отрубили обе руки. Но у Глеба одна рука все же была, и до Кинигира ему было еще далеко. Можно сказать, их разделала марафонская дистанция.  Так что дядины советы ему были ни к чему.

 

      И тогда Глеб решил ехать в Шустровск. К семье. Но не насовсем.

      Нет, он бы в данных обстоятельствах с удовольствием  бросил «Ленинградскую искру», дядину квартиру и прочее.... Если бы его кто-нибудь убедил, что это не похоже на бегство - непременно бы бросил. А вот бежать было бы унизительно.

       Но кто мог это ему объяснить? Никто. И поэтому Глеб просто решил на некоторое время съездить к семье. Проведать жену и детей. Успокоиться. Не для этого ли и созданы выходные? Дяде так и объяснил: «В воскресенье вечером буду. В крайнем случае, утром в понедельник».

      - Да ты просто по семье соскучился, - обрадовался профессор. - А я-то голову ломаю.... Может быть, привезешь их с собой? -  Последние слова профессор Лазарев произнес без особого энтузиазма. И его можно было понять.

       Юрий Юрьевич привык к просторной квартире и особому ритму жизни. Его научная деятельность не терпела суеты. Приезд же семейства Рябининых непременно бы эту суету создал. Привычный уклад жизни был бы разрушен. Но ничего не попишешь. Его действительно собирались «уплотнить». Историческая наука переживала не лучшие времена. Специализация профессора в новых условиях не помогала ему, а точнее сказать - вредила. Какой там Древний Рим? Был ли он вообще? Ах, все-таки был? Допустим. В таком случае, его, наверно, и основали ради того, чтобы Спартак, в конце концов, восстал. Для чего еще Рим нужен?

      Новое университетское начальство относилось к Лазареву, в лучшем случае -  снисходительно. И поэтому он вынужден был принимать меры. Рябинины оказались для него своего рода щитом, с помощью которого он оборонял свой дом. Он хорошо к ним относился. Возможно, он их даже любил - на расстоянии. И готов был полюбить их вблизи. По крайней мере, постараться полюбить. Но для этого нужно время.

 

     Вагон, даже если учитывать, что он общий - был слишком общим. Студенты, колхозники, офицеры с семьями....  А тут еще журналист Рябинин.

     Путешествия в поездах давно не привлекали Глеба. С того самого дня, когда его эшелон  по дороге на фронт сошел с рельсов. Жизнь он сохранил, а правую руку оставил под откосом. Точнее, в госпитале, что почти одно и тоже.

      То, что до Шустровска ни один поезд еще ни разу не дошел - воспринималось Глебом как должное. Немудрено. Железную дорогу никто проложить не додумался. И не надо. До Пскова идет - и ладно. Дальше - по шоссейной дороге. Так надежней. Хотя  каждый год начальство грозилось начать строительство новой ветки. Забегая вперед, можно сказать,

что эта угроза сбудется  к началу войны с фашистами. Иначе партизанам под Шустровском нечего было бы пускать под откос.

     В тесноте Глеб  неожиданно почувствовал, что стало легче. Разговор справа, разговор слева. Наверху вообще целый хор. Только один ребенок лет шести играет в молчанку. Но ему, наверно, одному скучно. Поэтому Глеб, не говоря ни слова, присоединился к этой игре. Вдвоем стало веселее. Правда, мальчишка этого не заметил. Он был занят важным делом - смотрел в окно. Но все равно стало веселее.

     По проходу к тамбуру попытался пройти пьяный, но не преуспел в этом. Зацепился  штанами  за чью-то корзинку и повалил ее. На пол высыпались грибы. Тут же нашелся хозяин корзинки. И слова у хозяина тоже нашлись. Оживление нарастало. Тучный студент стал по этому поводу отпускать шуточки, от которых  звенело в ушах.

     И только два человека продолжали невозмутимо играть в молчанку.

     Когда до Пскова оставалось каких-нибудь полчаса, мальчишка оторвал взгляд от окна  и уставился на Глеба.

     - Дядя, ты что такой грустный? - спросил он.

     - Что? - растерялся Глеб. - Разве?

     - Конечно.

     - Извини. Я нечаянно.

     С детьми надо быть осторожнее. Хотя, с другой стороны, это был самый надежный здесь человек. Все остальные могли быть секретными сотрудниками НКВД. Пьяный, хозяин корзинки, тучный студент.... Особенно студент. Но этот молчаливый ребенок, который вдруг заговорил - вряд ли. Не дорос. И это было хорошо. Спешить расти ему не стоило.

 

      Псков в тридцать пятом году был не похож на Псков двадцатых и десятых годов. И в первую очередь тем, что в нем уже не было родителей Глеба. Их не стало четыре года назад. И город  перестал для Глеба существовать. Это было несправедливо и походило на предательство. Псков, в котором он прожил больше десяти лет, заслуживал иного отношения. Наоборот, по всем правилам, память должна была предъявлять Глебу лучшее.

  Прогулки по Великой. Театральные постановки с участием Стрельской, Комиссаржевской, Дальского. Театр Глеба волновал мало, но народ валом валил на представления, и ему было весело толкаться среди взрослых. А еще были знаменитые приземления аэропланов на плацу Иркутского полка. Вначале встречали вездесущего Уточкина, а потом  там же спустился с небес авиатор Абрамович.  Когда Глеб смотрел на него, такого непохожего на простых смертных, с «пламенным взором», с головы до ног одетого в кожу, то хотелось «из кожи вон вылезти» и стать кем-то необыкновенным. Абрамович летел маршрутом  Берлин - Петербург. А ведь были еще в мире «неохваченные» Лондон, Сан-Франциско, Кейптаун. Оттуда тоже можно было куда-нибудь лететь.

      Но Глеб вырос, а до Кейптауна не добрался. А если бы добрался, то неизвестно - полетел бы обратно в Петербург. Тем более что и Петербурга  на свете больше не существовало.

       По всем правилам, память обязана была подсунуть Глебу  приезд знаменитого шахматиста Тарраша, незадолго до мировой войны давшего в Пскове сеанс одновременной игры. Месяца за три до этого приезжал сам Капабланка, но его, по каким-то причинам, увидеть не удалось. Поэтому Глеб отыгрался на Тарраше. Не в том смысле, что победил, а в том, что увидел и приобщился к чему-то чужому, странному, привлекательному.

      Шахматы Глеба  интересовали не больше, чем театр. Для него это была просто возможность выглянуть за пределы слегка поднадоевшего провинциального мирка - уютного, но скучноватого.

 

       Память, по всем правилам, могла бы.... Стоп. Разве у памяти есть какие-то правила?  Неужели она кому-то чем-то обязана?  А если не обязана, то дальнейшие рассуждения не имеют смысла. Если нет возможности сесть в аэроплан к Абрамовичу и полететь в Гавану к Капабланке или, хотя бы, в Великие Луки к Скатову, то нечего переводить слова.

 

                                                                                    

Продолжение следует

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий