Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 2016 2017 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Богемский крест. ХIV

Тень всех живых(Продолжение. Начало в №№ 372-384). - К Брюквиным нагрянули с самого утра. Ещё не рассвело. Впереди всех - героический Фламенко. Ему цепные псы не указ, он сам как с цепи сорвался. Хватит нянчиться. Засиделись с коллективизацией на старте. Теперь пора навёрстывать. А иначе кулаки совсем на шею сядут. Чтобы этого не допустить, им самим надо шею свернуть. У Гаврилы Брюквина, к примеру, шея просто на загляденье - крепкая, в руки так и просится.


В №№ 298- 323 публиковалась первая часть книги «Тень всех живых» (она называлась «Царская слобода»). С № 324 по 343 номер мы публиковали продолжение: «На левом боку», а в  №№ 344-371 третья часть «Линия разрыва» С № №372 публикуется четвёртая часть - «Богемский крест». «Тень всех живых», все её части, были написаны очень давно. Тогда я ещё преподавал историю и журналистикой не занимался. На гонорар от этой книги, полученной в одном московском издательстве, я купил свой первый компьютер, сканер и принтер. И продолжение, по просьбе издателей, писал уже не на печатной машинке, а на компьютере. Всё складывалось как нельзя лучше. Мне в издательстве показали обложку книги (она должна была выйти в двух вариантах - в твёрдом и мягком переплётах). Но потом всё резко изменилось. Издательство приостановило выпуск серии, в которой должен был выйти роман «Тень всех живых». Права на издание я уступил на два года, но когда стало понятно, что серия выходить не будет, издатель устно разрешил мне издавать роман там, где я пожелаю и даже прислал мне вёрстку книги. Но так получилось, что книга не издана до сих пор. Я занялся журналистикой, и тема «исторического детектива» меня уже мало интересовала. Эту книгу читали разве что некоторые мои коллеги по лицею и несколько близких мне людей. Кроме того, существует продолжение романа «Тень всех живых» (то самое, которое я написал по просьбе издательства. Называется - «Противоядие»). События этих двух романов разворачиваются с 1917 по 1941 годы. Предполагалось, что будет ещё и третий том, и действие этой пародийно-исторической эпопеи завершится в 1953 году. Но третьего тома уже точно не будет. Однако шесть частей, составляющие два романа, написаны. 1 часть - события накануне Октябрьской революции. 2 часть - Гражданская война, 1919 год. 3 часть - конец НЭПа, 1926 год. 4 часть - коллективизация. 5 часть - лето 1935 года, Ленинград. 6 часть - весна 1941 года (действие происходит на территории только что присоединённой Эстонии). Многое будет опубликовано в «Городской среде».

Автор.

 

ТЕНЬ ВСЕХ ЖИВЫХ

Часть четвёртая

БОГЕМСКИЙ КРЕСТ

 

14

К Брюквиным нагрянули с самого утра. Ещё не рассвело. Впереди всех - героический Фламенко. Ему цепные псы не указ, он сам как с цепи сорвался. Хватит нянчиться. Засиделись с коллективизацией на старте. Теперь пора навёрстывать. А иначе кулаки совсем на шею сядут. Чтобы этого не допустить, им самим надо шею свернуть. У Гаврилы Брюквина, к примеру, шея просто на загляденье - крепкая, в руки так и просится.

Для убедительности прибыли из Шустровска два безымянных сотрудника ОГПУ, молчаливые и грозные. Один направился с Гусевым и Снетковым разбираться с Савиным. Другой пристроился к Тарасу. Из активистов присутствовали ещё Захаров с Сысоевым. К ним в ряды неизвестно как затесался бедняк Костиков. Но ему было простительно, у него давние счёты с Гаврилой. Тот когда-то у Костикова невесту отбил.

Кстати, о Вере. Всегда приветливую Веру сельчане впервые увидели, когда она никого не приветствовала. Показала, наконец, свою классовую сущность. Полотенцем шлёпнула Сысоева по руке, когда тот потянулся за какой-то безделушкой на полке. То есть ради безделушки и человека ударить может. До чего дошла.

Сам хозяин, на удивление, не препирался. Стоял присмиревший, как медведь в зверинце.

- Вот и пришло твоё окончание, чуждово-классовый элемент, - издевательским тоном начал изъясняться Фламенко. Ощущал себя в родной стихии. Это вам не агитация - гроб по селу таскать, надеясь на перспективу, гадать: проникнется народ идеей льнорассадника или нет? Здесь эффект прямой: руки за спину и во двор. Нет, к стенке ставить Тарас не имел права. Но есть и другие замечательные способы социальной защиты. Все дороги для таких, как Брюквин, ведут к Ледовитому океану. Пускай там теперь пашет. Или лес валит. С такими ручищами работа - лучше не придумаешь.

- Ну что, Гаврила, - продолжил разгорячённый Тарас. - Попил нашей крови? Довольно.

Смелое Фламенко сделал заявление. Когда это Гаврила умудрился крови его попить? Ведь двадцатипятитысячник лишь несколько недель назад в Козловичи прибыл.

- Я не пьющий, - неожиданно ответил Гаврила. Ну точно, контрреволюционер. Не «наш человек». Непримиримый. Хорошо, что за обрез не взялся.

- Не пьёшь, говоришь? Нашёл чем гордиться.

За спиной Фламенко раздался смешок Сысоева.

За стеной заплакал ребёнок, потом плач подхватил другой.

- Начинается, - недовольно сказал Тарас. - И детей подговорили. Стыда совсем нет.

- А у тебя есть? - спросила Вера.

- И у меня нет, - удовлетворённо ответил двадцатипятитысячник. У меня вместо него - пролетарская совесть. А это штука, я вам скажу, почище стыда и совести будет.

Вера некрасиво хмыкнула. Не идёт таким женщинам некрасиво хмыкать. Да и красиво не идёт. Они должны растить детей, хлопотать по хозяйству. А хмыкать за них найдётся кому.

- Да что там попусту болтать - скотину пойдём пересчитаем. - Тарас взмахнул рукой, как на митинге.

- Пойдём, - подозрительно легко согласился Гаврила.

Вот тебе и кулак, гроза окрестностей. А ещё говорили - крепкий мужик. Фламенко был немного разочарован. Не получалось настоящей классовой борьбы. Игра шла в одни ворота. Кстати, где они там? Ах, вот где, за домом. Ну что ж, посчитаем скотину. Социализм - это, между прочим, учёт. Учёт и контрольный выстрел. Но выстрел как-нибудь в другой раз.

В сенях бедняк Костиков шепнул Вере:

- Ну что, довольна? А если бы пошла за меня - жила бы теперь в этом доме.

- Что ты сказал?

- Я говорю, что ваш дом сельсовет обещал передать в мои руки.

- Ах, вон оно что... Да какие у тебя руки?

- Какие? Рабоче-крестьянские.

- Одна рабочая, другая - крестьянская. Только смотри не перепутай.

- Не бойся. Вот выдавим вас и заживём.

- Подавитесь.

- А ты не угрожай, Вера. Мне угрожать нельзя, я ведь тебя ещё люблю.

Кажется, разговор вышел за рамки дозволенного.

Скотины было полно. Егор Захаров устал считать. Как они со всем этим управлялись?

Особенно долго Егор считал знаменитого племенного быка. Тот никак не давался, мотал головой. Но не таких быков, которых не смогли бы сосчитать большевики. Даже если они ещё комсомольцы.

Через минуту выяснилось, почему так смиренно вёл себя Гаврила. У него тайное оружие было в хлеву припрятано.

К этому времени активисты потеряли бдительность. Чекист закурил. Костиков всё никак не мог переварить свою любовь, давился. Захаров сбился со счёта. Сысоев языком пытался заглушить зубную боль, как будто не знал, как именно надо зубы заговаривать.

Лишь Тарас оставался начеку. Но разве он мог один совладать с быком? Недаром быка звали Пётр. Уж не в честь ли Столыпина?

Короче говоря, пришла беда, когда не ждали. Бык-подкулачник коварно, без объявления войны, перешёл в наступление. И у него проявилось контрреволюционное нутро. С кем поведёшься, от того и наберёшься контрреволюционной сущности.

Говорят, в совхозе «Стадник», что в Островском уезде, когда-то произошёл похожий случай. Там тоже бык покушался на Советскую власть в лице его представителя, за что был образцово-показательно умерщвлён..

Но в Козловичах был Пётр, каких мало. И значит, случай этот сравнивать ни с чем не рекомендуется. Пётр просто рвал и метал. Одним представителем власти здесь не ограничилось.

По двору метались все сразу, натыкаясь друг на друга и причиняя ущерб. В Козловичи пришла фиеста. Ведь сказано уже было знающими людьми: кипели здесь испанские страсти. Кое-кто не верил. Ну что ж, тем хуже. Можно не верить в боль, но чувствовать её. Можно не знать, где находится Испания, но сгорать от любви и ненависти.

Впрочем, сельский партактив пострадал не столь уж сильно. Больше всех досталось бедняку Костикову. Беспартийному.

Активисты вошли во вкус. Если бы не племенной бык, до этого могло бы не дойти. Раскулачили бы Брюквиных потихоньку и устроили бы перекур. Но раз так обернулось, раз этот испанский или даже древнегреческий бык поднял свои рога на Советскую власть, значит, никакие перекуры не позволительны. Куй железо, пока есть железо. Пока в мире водятся кулаки - разжимай их без устали. Закончатся кулаки - разжимай пальцы. Закончатся пальцы - разжимай что придётся, пока есть силы.

Гаврилу Брюквина повязали и заперли в амбаре. Костикова подняли и повязали, то есть перевязали. Быка Петра застрели выстрелом в висок. А может, в глаз. Молчаливый сотрудник ОГПУ, навремя бросив курить, постарался, не проронив при этом ни слова. Вместо слом летали пули и гильзы.

В сущности, каждое слово можно разделить на пулю и гильзу. Какие там корни и приставки?

Пока племенной бык и активисты охотились друг на друга, Снетков с помощниками занимался Савиными. Там обошлось без жертв, если не считать лишившуюся имущества кулацкую семью.

К вечеру дошло и до Парфёновых. Они, правда, кулаками никогда не были. Но разве в этом дело? Что за термины цепляться, здесь же не научная дискуссия. Здесь жизнь, и надо с этой жизнью поступать как заблагорассудится. «Она одна, поэтому отними её у кого-нибудь другого», - заметил бы какой-нибудь законченный циник. Но таких в январе 1930 года в Козловичах не имелось в наличии. У всех было горячее сердце, теперь уже за исключением Ефима Дарового.

Так и добрались и до Парфёновых. К этому времени Глеб Рябинин немного отошёл от вчерашних потрясений. Про племенного быка был наслышан и решил поглядеть - чем удивит активную часть общества парфёновская скотина.

За старшего в семье Пафрёновых с прошлого года был Игнат. Отец его умер после долгой болезни. А ещё дом славился невестами. Упоминавшимися уже Машей и Сашей. Собственно, именно Сашу считали будущей невестой Дарового, когда тот был жив. Теперь-то вряд ли считают.

Нет ничего хуже, чем отбирать чужое. Легче своё отдать. Мысль эта засела в мозгу Рябинина надолго.

Отвратительно копаться в чужих вещах. Не вы их приобретали, не вы в меру своего вкуса расставляли их по плкам... Тогда к чему марать руки?

На это Тарас бы наверняка ответил: «Чистеньким хочешь остаться? А кому грязь многовековую разгребать? Что ж с того, что от сквозняка простужаются? Так и водой захлёбываются, и хлебом давятся» Тарас нашёлся бы что сказать.

Но Рябинин не спрашивал. Знал, что бесполезно. Оглядывал чистую горницу (слово-то какое!), отводил глаза от многочисленных парфёновских домочадцев. Особенного богатства не заметил. Почему-то был уверен, что ничего они не спрятали. А если бы и спрятали? Будь он на их месте, непременно бы что-нибудь утаил, хотя бы из вредности.

Нечего было прятать? А всё равно - купил бы что-нибудь на последние деньги и закопал.

Это такая флорма борьбы - прятать вещи и прятаться самому. Разве Глеб сейчас в Козловичах не прячется? А Скатов - под Великими луками, если ещё жив? Он и фамилию сменил. Лысун - тот вообще в землю спрятался, подальше от действительности. Идёт всесоюзная игра в прятки. Кто мысли прячет, кто тело. Многие приспособились совесть прятать.

Какой-то умник сказал, что совесть - отработанный материал. Многие бы под этими словами подписались, если бы умели писать. Ничего, скоро безграмотность окончательно ликвидируют и все подпишутся.

Глеб, мучаясь от своего малодушия, наклонился над близ стоящей представительницей семейства Парфёновых и негромко сказал:

- Держитесь.

По странному стечению обстоятельств обратился он к Маше. Та взглянула на него глазами, полными слёз, и ничего не ответила. Но плакать стала меньше.

На первый план вышла Саша Парфёнова. Глеб её видел впервые - высокую, чуть полноватую, очень запоминающуюся. Она сказала:

- Что налетели? Завидно стало, что мы с голоду не подохли? Последнее забрать хотите?

- Мы ничего не забираем насовсем, - ответил Фламенко важно. - Всё по-прежнему будет принадлежать вам. Вам, но и всем остальным. Колхозное стадо будет под всеобщим присмотром. Всем миром навалимся и село подымем.

- Куда подымем? На дыбу? - сказал кто-то. Нет, это Глебу послышалось. Или он сам себе это сказал.

- А перину куда потащили? - не унималась Саша. - На нее тоже всем миром навалимся, и она будет под всеобщим присмотром?

- А ты не цитирую, не цитирую, - неожиданно обиделся Тарас. Но и здесь нашёл, что ответить после некоторого раздумья: - Перину мы изымаем в качестве возмещения морального ущерба.

- Какого ущерба?

- Морального.

- И кто кому этот ущерб причинил?

- Вы - потому что подкулачники и с колхозами не смирились. Про льнорассадник слышала?

- И слышать не хочу.

- Вот потому и гони перену.

Нет, нельзя было отказать Тарасу в революционной логике. Сразу видно, что человек на своём месте.

И тут встрял Антип Снетков. Он только вошёл в избу и застал окончание разговора. Но сразу крикнул Гусеву:

- А ну положь перину!

- Что?

- Говорю положь, где взял.

От растерянности Гусев выронил законным образом конфискованную вещь. Не ожидал он такого подвоха от своего. От обиды даже покраснел. По-видимому, у Гусева было повышенное чувство справедливости.

- Объяснись, потребовал Фламенко.

- Потом объясню, - ответил Снетков.

- ладно. - Прежде чем выдавить это из себя, Тарас Полминуты мучительно думал. Не хотелось, видно, пререкаться со своими на виду у подкулачников.

Парфёновы переселению на Север не подлежали. По мнению активистов, они были ещё не безнадёжны. Их надо было лишь слегка подтолкнуть по направлению к счастливой колхозной жизни. И с этой точки зрения поступок Снеткова был хоть и не тактичен, но правилен. Озлобить человека просто. Чем его потом задабривать? Вот в чём вопрос.

Впрочем, к вечеру у Глеба новых вопросов накопилось множество. Обо всех рассказывать скучно, но один можно привести.

Дело в том, что, как ни резала ему глаза картина раскулачивания середняка, он напоследок заметил в доме Парфёновых одну любопытную вещицу, а именно шкатулку. Ничего вроде бы особенного. Но на крышке вырезан был крест, причём не православный. Нет, форма у него была другая, чем у того, каким убили Дарового. И всё же... Что это за крест и нельзя ли за него ухватиться, чтобы распутать убийство?

 

Продолжение следует

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий