Копи царя Салтана. Полная версия. Часть V

Священный холм(Продолжение. Начало в №№ 32-35)

68.

Владлен Черноморов в этом году был впервые так мрачен. История с сигнальной ракетой произвела на него дурное впечатление. Операцию по освобождению заложников можно было провести совсем иначе, без авиации во всяком случае. Это он понимал хорошо и сейчас думал – что напишут о нем завтрашние газеты? Больше всего в жизни он ненавидел завтрашние газеты. В них скапливается вся мировая мерзость. Такого скопления грязи нет ни в каких других газетах, кроме тех, которые выйдут завтра.

Чтобы отвлечься, генерал позвонил жене и разговаривал с ней полчаса. И ни слова о заложниках. Никакой политики. Ни малейшего намека на боевые действия. Домашний уют на расстоянии шестисот километров. И в заключении – голос младшей дочери, как успокоительное.

После этого генерал принял две рюмки коньку и пришел в нормальное состояние.

Кто упрекнет его в нерешительности? Даже Серов не упрекнет. Кто посмеет сказать, что он мало думает о людях? Да он думает о них всегда. Всегда, когда ему плохо.

И генерал медленно раскрыл свой военный билет. Он ежедневно читал его перед сном.

Целый день в городе не стреляли. Ждали подкрепления. Говорили, что подлетит даже, так сказать, «Дикая дивизия», - из Чечни.

В восемь вечера подкрепление подлетело, но не из Чечни. Из самолета выгрузили дальневосточных подводников. К бою готовилась и казачья сотня под командованием атамана Розенблюма.

К этому моменту репортер и оператор уже покинули школу, и теперь отснятый материал готовился к эфиру.

Коллеги расспрашивали обоих, вышедших из окружения. Оператор отмалчивался, а репортер рассказывал об обстреле школы:

- Я сидел рядом, когда пуля попала в телевизор учительской. И первым делом я подумал о рекламе телевизора. Привычка.

И репортер, он же – рекламный агент, виновато улыбнулся.

- Это надо отметить! – выкрикнул заместитель редактора.

Когда поднимаешь полный стакан, то внутри видишь горизонт. Он вполне доступен.


69.

После того, как началась бомбардировка, из спортзала прибежал испуганный о. Гавриил. На его шее беспомощно болтался автомат, а глаза, спросонья, он хотел почистить шомполом. С трудом осознав то, что творилось вокруг, он постарался принять грозный вид, и приказал всем заложникам спускаться в подвал.

Историк с подозрением посмотрел на расстригу, начиная сомневаться в том, что банда террористов представляет серьезную опасность. Ведут себя они как-то странно. Нигде их не видно. Только бегает какой-то сомнительный поп с глазами мелкого беса и пытается командовать. Но почему тогда идут такие упорные бои? Но думать об этом было некогда, необходимо было быстро бежать в подвал, пока их всех не разбомбили свои же.

Весь следующий день класс заложников провел в сыром подвале, в темноте, на списанных матах и стульях. Пахло краской и еще чем-то подобным. После запаха порохового дыма это было нормально, по крайней мере – привычно.

О. Гавриил появился в подвале только раз, высморкался и тут же ушел обратно наверх.

«Стрелять и гранатомета», - подумал И. Котов с тоской.

Напротив сидел Никита и играл со старостой Настей в города. Иногда Настя отрывалась от игры и начинала плакать. А потом, без подготовки, называла нужный город, как будто никаких слез и не было.

Историк, глядя на все это, считал, что слезы им еще пригодятся. А потом добавил вполголоса:

- Если повезет.

После скудного секундного завтрака, состоявшего из все того же «минтая в томате», а также холодной воды из под крана, Павел Петрович начал свой рассказ о нашествии Стефана Батория и Густава Адольфа., а потом переключился на художественную литературу. И какую книгу он не начинал пересказывать, какой исторический факт приводить – всюду были войны, теракты, заложники, кровь. Ни одной истории он не рассказывал полностью, пропуская жуткие места и сразу переходя к счастливому концу. Если факты не давали ему такой возможности, то приходилось по ходу вносить в историю изменения. Например, Трою так и не взяли. И никто не погиб. Искусство требовало жизни.

Потом начали читать стихи, в основном, конечно, из школьной программы. Других большинство просто не знало. И в школьном подвале, в сырой темноте эти стихи звучали совсем иначе, чем в классе, - лучше, звонче, чище. Может быть, впервые некоторые стихи стали понятны, получив под обстрелом дополнительный заряд.

И даже боксер Сева Носик с дважды героически переломанным носом и хроническим сотрясением мозга вздрогнул, когда И. Котов дрожащим голосом читал Лермонтова. В подвале было слишком холодно для Лермонтова, но без Лермонтова было бы еще холоднее.

70.

Серов затаился. Он как раз собирался выступить с антиамериканской речью и воспеть Остров Свободы. В смысле Остров Стабильности, то есть Россию. И вдруг его планы осмелились нарушить какие-то непонятные люди. Даже не исламские террористы. Выбрали время и преступили черту.

Серову казалось, что без Америки здесь не обошлось. Кто еще способен на такую подлость?

Доктор Морг вовсю готовил очередную партию модернизированных феромонов, которые распылят на каждом избирательном участке. Вся команда Серова трудилась не покладая рук, чтобы заткнуть осмелевшую оппозицию. Выбрасывала в интернет компромат на оппозицию – прослушки, «подглядки»… Социологи сыпали высокими цифрами – результатом опросов, которые доказывали, что в результате протестов рейтинг Серова только растет. И вот в это самое время был нанесен удар в спину.

71.

Когда о. Гавриил впервые увидел то, что осталось от церкви Георгия на Плаву, то вера его пошатнулась так, что закружилась голова. Но он устоял, ухватившись за подоконник. Может быть, это ему лишь показалось? За что? Чей гнев обрушился с неба? Неужели – Его?

О. Гавриил уже давно потерял надежду достичь чего-нибудь, но не знал, что делать дальше, и поэтому делал вид, будто ведет борьбу. Для него и это было много – делать вид.

Вначале он еще попытался починить автомат, хотел показать всем, что готов к своей победе. Но пыла хватило ненадолго. В нем осталось только усталое равнодушие и боль оттого, что баба Дуся случайно наступила ему на ногу. Как недавно в автобусе. И еще где-то на самой глубине, в желудке, наверное, - шевелилась вера, которую он сохранял из последних сил.

На второй день к вечеру к школе вновь направилась фигура с белым накрахмаленным и наглаженным флагом. Удивление выступило на лице о. Гавриила вместо пота. Оказывается, с ним еще готовы договариваться. Или это недоброкачественная хитрость генерала Черноморова?

Лицо парламентария ему было неизвестно. Откуда он мог знать, как выглядит Ребров? Пересекались они всего раз – на презентации 15-томника Александра Ханова.

72.

Ребров не собирался ни с кем переговариваться. Отчаянной смелостью он похвастаться не мог никогда. Но к окруженной войсками и спецподразделениями школе все же приехал – как журналист. И тут же увидел Русланова и его жену Катю.

Они постарели лет на десять. Стояли, прислонившись к стенке гаража. В эту секунду это были не два человека, а один. Они прижались друг к другу так плотно, что на их теле непременно должны были остаться синяки.

Все вокруг говорили о возможных переговорах. Родители шумели и плакали. Журналисты суетились. Потом речь зашла о парламентерах. Террористы сказали, что это должен быть кто-то из журналистов. И тут  Ребров, как друг семьи попавшего в заложники и как человек, который отлично знает здание школы, в которой проучился все десять лет, сдуру вызвался сходить на переговоры.

73.

О. Гавриил убрал швабру, закрывавшую дверь черного хода, и пустил парламентера внутрь школы. Ребров, окончивший эту школу много лет назад, вошел внутрь привычным шагом и тут же ударился головой о лестницу. Ему показалось, что это его смерть постучалась в голову и что он коварно обманут. Но через несколько секунд он пришел в себя и понял свою оплошность.

О. Гавриил ввел пошатнувшегося Реброва в кабинет математики и протянул ему стакан воды с растворенной в ней штукатуркой. Последствие очередного обстрела сказывалось. Так начались переговоры об освобождении заложников.

74.

- Мне, пожалуйста, кофе без молока, - попросил Ребров, медленно приходя в себя. Но тут же понял, что сказал глупость. Ради приличия он сделал из стакана с мутной водой четыре глотка, по числу сторон света, а потом выкинул стакан в разбитое окно.

- Ваши предложения остаются прежними? – продолжил Ребров после необходимой паузы.

- Откуда я знаю, - ответил о. Гавриил. И стало понятно, что переговоры будут трудными. Возможно, потребуется второй раунд. Ребров вообще-то предпочел бы, чтобы переговоры перенесли в Женеву.

Первые полчаса стороны говорили о религии и о ее влиянии на мировую историю. Общее мнение сторон, что эта тема неисчерпаема, было зафиксировано крепким рукопожатием. Ребров как раз позавчера листал в книжном магазине подарочное издание Нового Завета, и легко поддержал разговор.

О. Гавриил получил возможность искренно согласиться с собеседником по нескольким вопросам. Во-первых, оба подтвердили, что Бог все-таки есть. Во-вторых, единодушно был осужден акт уничтожения церкви Георгия на Плаву. Теперь можно было говорить о главном.

О. Гавриил был не против отпустить часть заложников. Они ему самому надоели. Но что будет дальше?

Ребров это тоже слабо представлял. Как правило дальше – больше. Правда, сработает ли в этот раз такое правило? И все-таки настроение его изменилось. Наконец-то он почувствовал себя необходимым.

О. Гавриил вырвал из школьной тетрадки, случайно оставленной на парте, двойной лист, на котором еще раз, теперь уже в письменном виде, изложил свои требования. Вместо первоначального требования созвать вселенский Объединенный Православный Собор, он написал о необходимости срочного восстановления разрушенной церкви Георгия на Плаву, и на этом успокоился.

- Пока не восстановят – заложников не отпущу, - сказал он.

- Ну, хотя бы одного.

- Одного? Ладно.

Через десять минут Ребров выходил из здания школы, ведя за руку испуганную старосту Настю. Слёз на эти минуты ей уже не хватило.

А Реброву в эти секунды было невероятно легко. В последний раз он чувствовал себя так, когда катался на карусели в первом классе.

…Предложения террористов были переданы генерал-полковнику Черноморову. Генерал развернул листок и прочел: «Ваня плюс Маня равняется Дуня». И всё.

Немедленно схватиться за кобуру генералу не позволило то, что он забыл ее в гостинице. Пришлось, для того чтобы схватиться за кобуру, срочно возвращаться в гостиницу. По дороге он обнаружил на оборотной стороне листка подлинные предложения о. Гавриила. Они были более оригинальные, чем начертанные детским почерком слова про Ваню, Маню и Дуню. Но предложение все равно не соответствовало представлениями генерала о войне и мире. И Черноморов по рации приказал возобновить обстрел.

Тут же началась артподготовка. Вначале был подготовлен четвертый этаж, потом второй. И только потом загорелся третий.

До подвала взрывы доносились в искаженном виде. В первую очередь, звуки искажали лицо.

- Строители сваи забивают, - почему-то сказал И. Котов.

В это время Никита выглянул из подвала в дымный коридор и увидел, как мелькнула тень бабы Дуси, поливающей цветы.

75.

О. Гавриил уже три минуты не рассчитывал на победу. К этой мысли он шел два дня по старым школьным коридорам и, наконец, оказался у разбитого окна. Приглядевшись, он обнаружил, что это не окно, а проломленная снарядом стена. И вот тут в его голове все перевернулось. Он представил себя в кратере, образовавшемся на месте храма Георгия на Плаву. Вокруг черная земля и ничего больше. Грохот на весь мир и дым на всю Вселенную. И как во всем этом отыскать злополучную истину? И, главное, зачем?

Земля под школой от взрывов дергалась, словно измученное веко. Хотелось уснуть года на два, но прежде плотно закусить, лишь бы не минтай в томате.

Для разрядки он схватил автомат и, приговаривая: «Тра-та-та», стал делать вид, что стреляет по невидимому, но слышному врагу. Враг тут же ответил, и стена в спортивном зале обвалилась. Остались стоять лишь шведские стенки.

После того, как о. Гавриил расстрелял все свои воображаемые патроны, он положил автомат в чудом сохранившуюся металлическую урну и с удовольствием отпустил педаль. Сразу стало легче.

Затем он скинул с себя, как кожу, рясу, и неожиданно оказался в спортивном костюме. С этого момента он стал похож на изможденного марафоном стайера. Разница  только в том, что дистанция была еще впереди.

76.

Потом говорили, что о. Гавриил, то есть Гаврилов, уверенно прошел по карнизу с плотно закрытыми глазами. Или, вроде бы, из школы был прорыт подземный ход до главной площади города, а в самое людное время он, будто бы, вылез из-под земли, пробив затылком асфальт. Никто не опроверг этих слухов, потому что было некогда.

Гаврилов исчез, и его надо было искать.

Никто и никогда не скажет, что произошло в действительности. Он и сам этого не запомнил. Был густой дым. Безумные мысли бились в голове, как в силках. Хотелось рвать чеку и метать гранату, но ни того, ни другого у него не было. Иногда только какой-то настойчивый снайпер стрелял по уцелевшим лампочкам. В общем, это были редкие минуты покоя.

Когда Гаврилов спросил себя о том – где он, то ответ оказался неожиданным, а для ловцов подогретых фактов – просто сенсационным. Рядом находился книжный магазин и бюст академика Иоффе, и, значит, ему удалось пройти сквозь тройное оцепление. Пройти, как верблюд проходит через Триумфальную арку.

Находясь внутри спортивного костюма, ему все время хотелось бежать, прыгать и даже бить по мячу. Но последние свои силы он тратил на то, чтобы идти медленно. На каждый шаг, размером в полшага, он прилагал тройное усилие. И кто знает, сколько бы ему хватило сил на то, чтобы, в конце концов, не разбежаться? Поэтому он купил железнодорожный билет и затих на второй полке. Вторая полка для него была как Седьмое небо. Он не бежал, а уезжал согласно купленному билету. Ему продали билет беспрепятственно, хотя сдачу и не дали. Он ее просто не стал ждать.

Одноглазый проводник на него даже не посмотрел. Наверное, ему было жалко потратить на Гаврилова взгляд своего единственного глаза. Свой драгоценный взгляд он не бросал, а вкладывал, по возможности – выгодно.

В вагоне было жарко, хотя большинству казалось, что не просто жарко, а душно. Пассажиры не знали, что такое провести ночь в пороховом дыму.

Внизу, под полкой Гаврилова, возились два одинаковых белокурых ребенка с каким-то немыслимым плотным загаром. Толстая корка загара чуть ли не скрипела при каждом их движении.

Гаврилов немного посмотрел на их бессмысленные действия и откатил свою голову подальше к стенке, откуда видна была лишь пустующая полка напротив.

77.

Генерал Черноморов смотрел в зеркало до тех пор, пока его лицо в нем не исчезло. Затем он отложил бритву, умылся и надел парадный мундир. Еще до того как умыться, он приладил на себе бронежилет, будто заключил себя в скобки. Он принял решение идти на решительный штурм школы. Два часа назад он имел серьезный разговор с Москвой. Ему намекали, что Серов сильно недоволен и требует решительных действий.

Если действовать решительно – четырехэтажная школа будет взята через пятнадцать минут. Тем более что трех этажей уже нет. Главное – спасти детей. А награды – потом.

И генерал строевым шагом вышел из номера гостиницы в холл.

В это время Гаврилов подъезжал в станции Бологое.

Ровно в полдень начался решающий штурм. Авиацию решено было не применять, а ограничиться наблюдением с вертолетов. Несколько раз, правда, наблюдатели не выдерживали и стреляли, но ракетным обстрелом это назвали только журналисты, а они высшего военного образования не имели.

В полдень специальная группа захвата была брошена в район спортзала. Не встречая активного сопротивления, но всегда готовая к нему, группа достигла столовой и там закрепилась.

Одновременно, со стороны бывшего школьного сада на штурм пошли десантники. Специальная дымовая завеса удачно скрывала их передвижения, не давая противнику прицельно выстрелить.

В ту самую минуту на соседнюю с Гавриловым полку карабкался одноногий инвалид, но Гаврилов этого не видел, а просто спал. Сон был сильнее его.

Когда на часах было полпервого, то есть на две минуты раньше предполагаемого срока завершения операции, бой был прекращен, а школа освобождена. Ни один из участвующих в этом штурме серьезно не пострадал.

Первой обнаружена была баба Дуся. Она сидела на табуретке и вязала носок. В клубке ниток оставалось на две петли. При приближении военных она подняла голову, больно уколола десантника спицей в колено, и отвернулась. Ее увели в фильтрационный пункт для установления личности. Вслед за ней волочился распущенный штык-ножом шерстяной носок цвета хаки.

Немного позднее ефрейтор Мохов натолкнулся в подвале на заложников. Они спали, думая, что настала ночь. Впрочем, когда они спали, они уже не думали. Мохов разбудил всех предупредительным выстрелом вверх. Следующий выстрел, по инструкции, был в того, кто не успел проснуться. Но вскочили все. Историк, жмурясь от света фонаря, громко представился, и Мохов понял, что отпуск он заработал. Самоволка временно отменялась.

На следующее утро по всем каналам информации, со слов генерала Черноморова, было передано, что уникальная операция по освобождению заложников успешно завершена. Все заложники освобождены и ни один из них не погиб. Когда такое было? Никогда. И это результат успешных серовских реформ. Нет жертв и среди тех, кто участвовал в освобождении. Все террористы уничтожены. Правда, тело главаря среди убитых не обнаружено. Объявлен международный розыск.

Фотографии о. Гавриила были распространены по всему миру. К сожалению, произошла ошибка. В СМИ попала фотография о. Никона, который сразу же и был задержан прихожанами церкви Спаса на Бровке. Но это было уже не столь важно.

78.

Серов, наконец-то, уснул спокойно. Теперь ему казалось, что теракт все-таки сыграл положительную роль. О стабильности он, может быть, и не свидетельствует, но о блестящей работе спецслужб и армейских подразделений свидетельствует несомненно.

Теракт закрыл все его невольные просчеты последних месяцев. Его резкие высказывания в адрес оппозиции, его упрямство и наскоки, - все это мгновенно выпало в осадок. Общая беда, а потом еще и общее облегчение смягчили обстановку. Так ему казалось.

Перед лицом террористической угрозы преступно было бы расшатывать устои государства и требовать радикальных перемен. Какие перемены? Кому они нужны?
Уж, во всяком случае, не большинству граждан.

В идеале, конечно, он рад был бы уйти в сторону и взирать на происходящее откуда-нибудь с Олимпийской горы. Или сидя на Священном холме.

Он, скорее всего, уже перерос пост президента. Но его соратники по службе безопасности, которые когда-то выбрали его в качестве гаранта их влияния, не могли себе позволить резких перемен.

Серов, в восьмидесятые годы выбранный для экспериментального удара, оправдал вложения.

И вот теперь настал момент, чтобы решить – следует ли эксперимент продолжать?

Точнее, решение было давно принято – продолжать. Однако в последнее время зародились сомнения. И в этих обстоятельствах Серов больше опасался не слабую оппозицию, а своих соратников. А что если им покажется, что он действительно устарел?

Однако в этот вечер Серов думал о сроке своей годности меньше всего. Похоже, удача от него отворачиваться не собиралась.

79.

Похоже, у нас начнутся досрочные каникулы», - подумал Никита, оглядывая то, что все еще называлось школой. Глаза уже привыкли к свету, и были хорошо видны разбитые снарядами, словно бы надкушенные кирпичи, развернутые в разные стороны парты и отдельные стены, колыхающиеся на ветру. Стена с уцелевшим стендом, на котором были выгравированы фамилии выпускников-медалистов, красиво сверкала на вечернем солнце.

Стараясь не наступать на осколки снарядов, Никита выбрался на спортивную площадку, где собирался сейчас весь его класс. Вдали, пока что сдерживаемые оцеплением, стояли десятки людей, среди которых, по красной куртке, он узнал свою маму. Значит, человек, стоящий рядом, чье лицо было не разглядеть – его отец. Как только он понял это, всё, что случилось – стало восприниматься им совсем по-другому. Ему до слез сделалось страшно, может быть оттого, что родителей могло убить либо шальной пулей, либо авиабомбой. И к кому тогда было возвращаться? В том, что он сам останется жить, Никита был уверен всегда, даже когда лежал под пулями под окнами зубного кабинета.

Павел Петрович стоял возле брусьев и пальцем считал учеников:

- Двадцать один, двадцать два…

Спина у него была белая от побелки и пыли, круглые глаза ушли в глубину, голоса почти не было.

Через несколько минут все собрались, и к освобожденным заложникам допустили медиков. Машины скорой помощи спрятали всех без исключения детей и на большой скорости последовали в больницу. За их окнами мелькнули камеры телевидения, серые лица родителей, множество машин. Кроме того, Никита успел заметить фигуру двоюродного брата Кирилла, анонимного алкоголика.

Историк остался один. Его подвели к стоящему в стороне кортежу автомобилей. В одной из машин сидел генерал Черноморов. Когда Павел Петрович подошел, генерал опустил стекло, выглянул из окна, всмотрелся в расцарапанное лицо историка и, не сказав ни слова, велел ехать в штаб. Это означало ехать в баню.

Тут же к историку подбежали родители освобожденных заложников. К ним присоединился и Ребров.

- У вас есть что-нибудь поесть? – устало спросил Павел Петрович.

Ребров, порывшись в кармане, извлек оттуда бутерброд с колбасой, который он взял из Москвы и забыл съесть.

80.

О. Никона выпустили вечером следующего дня, но забыли снять наручники, и поэтому он крестился обеими руками сразу. Прихожан было меньше обычного: безымянный нищий с сумой, анонимный алкоголик Кирилл… С ними и поговорить-то не о чем.

Но сейчас, оскорбленный ошибочным заточением, о. Никон готов был говорить с кем угодно, и тема была одна – чудовищное беззаконие. И что самое главное – его немыслимым образом спутали с расстригой Гавриловым. Посмотрели не на ту фотографию. «Все попы на одно лицо», - как объяснил угрюмый капитан, отпуская его.

Бессонная ночь в изоляторе была равно году жизни в глухом скиту. За сутки кормили лишь раз, и то ему не досталось.

Обо всем этом, а также о многом другом, говорил о. Никон безымянному нищему и анонимному алкоголику.

- Они вас специально, батюшка, туда упрятали, - сочувственно просипел нищий.

- Не специально, а умышленно, - поправил его анонимный алкоголик, интеллигент в седьмом поколении.

О. Никон постарался смиренно опустить глаза и зациклить взгляд на носках своих сапог, от греха подальше. Но гордыня обуяла его, и он вновь пустился возводить хулу на своих притеснителей. Упомянул и храм Георгия на Плаву. Была церковь – и нет. Один взмах крыла – и четыреста лет долой.

В церковь заглянул какой-то незнакомец в темном пальто с поднятым воротником, сочувственно посмотрел на о. Никона и с помощью отмычки освободил руки священника от невольных вериг. Затем он поставил жирную свечку, подал нищему пятьдесят долларов и покинул храм Божий. Как будто ангел промелькнул.

И о. Никону сразу стало лучше. Кровь пробежалась по всем десяти пальцам. Запотевшие ногти сверкнули от неровного света лампады.

«Бог не Микитка – всё видит», - подумал о. Никон.

81.

Борода Гаврилова была на волосок от того, чтобы ее сбрили.

«Не будет бороды – не будет человека», - как любил когда-то говорить ему троюродный  дядя, в очередной раз уходя в монастырь.

В парикмахерскую было идти рискованно, да и денег слишком мало. Когда его поезд подъезжал к станции Москва, он еще раз пересчитал проклятые деньги и понял, что есть ему раз в неделю, по понедельникам. И тут помог с виду совершенно аполитичный попутчик, севший вместо беспокойного семейства. Это был китаец неведомых лет, занявший почти все пространство вокруг бесчисленными сумками.

Он оказался разговорчив, потому что знал несколько сотен  русских слов, в том числе слово «борода». На некоторое время китаец одолжил Гаврилову ножницы и совершенно ненужную ему заводную бритву.

Через двадцать минут Гаврилов с презрением смотрел на себя самого посредством навечно запятнанного зеркала. Всюду он видел лишь щеки, да еще глупые глаза, словно лишенные точки опоры. Как раз на месте носа в зеркале была трещина.

- О-о! – с дальневосточным акцентом восторженно произнес китаец, глядя на преобразившегося Гаврилова. Этим он разбудил всю дорогу проспавшего инвалида.

- Киев скоро? – спросил инвалид вяло. На его груди мелькнула эмблема непальского яхт-клуба.

- Не скоро, - честно ответил Гаврилов.

- А Алма-Ата?

- Тоже.

Успокоившись, инвалид снова принял позу подрубленного лотоса.

Эти вопросы почему-то очень успокоили Гаврилова. Раньше он так же чувствовал себя после часовой молитвы.

За стенкой неожиданно раздалась широко известная джазовая мелодия.

«Когда святые маршируют – грешники принимают парад», - подумал Гаврилов, прислушиваясь.

За окном показалась Москва. Много домов и еще больше людей. И надо всем этим – большая фиолетовая туча, а над ней - белая молния в районе кремлевской стены. Зимняя гроза – редкое зрелище.


82.

О том, что ему присваивается очередное воинское звание – генерал армии, Черноморов узнал из новостей центрального телевидения. Комментируя сообщения, ведущий отметил, что в результате умелого руководства операцией, убитых среди военнослужащих и представителей спецслужб нет, а все террористы - уничтожены. Неизвестной остается только судьба главаря банды, но личность его установлена, и наказание, если он еще жив, неотвратимо. «Все сказанное свидетельствует об уникальности проведенной операции», - подвел итог комментатор и перешел к новостям культуры.

Генерал, находившийся в своей московской квартире, удовлетворенно потянулся к рюмке коньяку. Он знал, что немедленно последуют телефонные звонки с поздравлениями, и стоило опередить всех, отметив столь значительное событие добрым глотком.

Генерал был заранее уверен, что награда найдет его. Его заслуг не могли не заметить. Новые погоны уже лежали в среднем ящике письменного стола между трубкой от противогаза и конфетной оберткой.

Как и ожидалось, через несколько секунд стали раздаваться многочисленные звонки. Все – и друзья, и враги – вперемешку, перебивая друг друга, поздравляли его, и звуки их голосов приятно щекотали генеральское ухо.

Может быть, ради таких моментов он и переносил все трудности и лишения воинской службы.

Через полчаса пришла из школы старшая дочь. Но Черноморов скромно умолчал о своем повышении. Пусть узнает от кого-нибудь другого. В общем, ее все равно это не интересует, так что хвалиться бесполезно. Было бы смешно хвалиться, а генерал больше всего боялся казаться смешным. Лучше уж быть тяжело раненым.

Подумав об этом, он, бесшумно скользя шлепанцами, отправился на кухню – подогревать обед.

Владлен Черноморов, в отличие от некоторых других своих коллег, не любил демонстрировать свою любовь к домашним, как бы доказывая всему миру (если мир еще способен видеть), что генерал тоже человек. Вот он, например, отдает приказ стрелять, а вот он же сажает на колени любимое дитя. Некоторых это должно умилять, а других – угнетать. Долой равнодушие.

Нет, он всегда старался сдерживать свои чувства, но иногда дочери были сильнее его. Наверное, слишком много сил занимали условный противник и реальный враг, и тот и другой коварнее не придумаешь.

На кухне запахло жареной рыбой.

83.

Такой же жареной рыбой пахло и на кухне, на которой сидел Ребров. Его бывшая жена Татьяна – полноватая, но эффектная женщина, готовила ужин, а Ребров устроился в узком кресле и разговаривал с Шуриком. Разговор этот потихоньку переходил в игру, напоминающую такую жизнь, которую никто никогда не увидит. Ее не может быть. Это скорее не жизнь, а линия жизни, проведенная по воздуху легкой рукой. Там нет опасности быть погребенным под обломками школы. Там нет ничего, в том числе и школ, - и всё прекрасно. Там некуда стрелять. И свободы столько, что освобождать некого. Игра здорового воображения на детско-взрослой границе. И нет конца пограничной полосе, как нет и ее начала. Пограничной полосы нет вообще.

- Если нет больше сил идти по бескрайнему пространству – остановись и брось вперед камень, - сказал Ребров своему сыну, когда игра утомила их.

Мозаика из свежих слов и вчерашних рисунков начала рассыпаться, и жажда охватила путешественников.

Тут же возникло озеро миллиона глотков, на неярком свету – серебряное. Оно восстановило силы, и ветер поднялся, отталкиваясь от волн, чтобы указать дальнейшую дорогу.

Главное было то, что где-то справа остался не распробованным Северный Ядовитый океан.

84.

Тупые лица богов мелькали перед глазами Гаврилова, пока он ехал в метро. Языческие огни хищно бежали мимо. Никто другой, судя по всему, этого не замечал. Им было не богов.

Особенно противным оказался тот из богов, у кого лицо было похоже на лицо о. Никона. Бывают же совпадения. Двойник о. Никона стоял вполоборота, и левая его щека горела. Зрачок же, похожий на кратер застывшего вулкана, он наставил прямо на Гаврилова. Потом, вместо этого видения, в темном окне возникло другое, чуть менее отталкивающее. Оно напоминало Реброва, с которым Гаврилов виделся всего раз и с трудом запомнил. Он всегда трудно запоминал с первого раза, и если это ему удавалось – не забывал никогда.

Гаврилова преследовали какие-то чужие боги, а его собственный где-то затерялся. Может быть, он слишком мал? В любом случае, чем дальше он отъезжал от города, где пережил столько всего, что чем больше он менял свою внешность, тем сильнее было чувство опасности.

Когда-нибудь он доедет до Тихого океана, и всё. За Тихим океаном нет ничего, только Америка, но она не в счет.

Он так и не сумел найти центр. То, что он выбрал – сметено и не существует. Наверное, так происходит со всем, что можно назвать центром. И значит – центра нет. Есть только края. И он уже на краю.

Рядом пристроился какой-то близорукий человек. Стекла очков были у него, как две расплывшиеся слезы. И Гаврилов вспомнил детские слезы в разрушенной школе. Они были очень нужны ему, без них он бы точно не смог достичь центра своей земли и собрать всех вокруг. Мир страстно любит детские слезы. Пока их нет – никого ни в чем не убедишь, разве что убьешь. Но это не совсем одно и то же.

Метро несло Гаврилова по кругу. Здесь, под землей, за ним гонялись видения, но если бы он оказался на поверхности – за него взялись бы люди.

Он знал, что если поднимется наверх – у него не хватит денег, чтобы вновь опуститься вниз. Разве что закопают. Это его не устраивало, потому что из своих бродячих снов он определенно знал: на том свете еще раз умирают. А это уже слишком. Из всех смертей он добровольно бы согласился на одну – повеситься на воздушном змее. Так легче.

Но Гаврилов с некоторых пор был чересчур тяжел на подъем.

Устав от мелькания в окне, Гаврилов вышел на очередной станции и прошелся взад-вперед по платформе, сожалея, что ничего не может бросить нищему, облокотившемуся на мраморную колонну. Не имея ни одной монеты, Гаврилов, в седьмой раз проходя мимо этого нищего со страшными незрячими глазами, непроизвольно, не желая того, содрогаясь, все-таки сорвал с себя серебряный крестик и, на секунду замерев, выронил его в лежащую в ногах перевернутую кепку. И сразу отошел. Было слышно, как за его спиной нищий, до того напевавший себе под нос что-то знакомое, пустил в ход хохот.

85.

Серову сообщили, что с ним собираются вести переговоры. Пресс-секретарь стыдливо опустил глаза и произнес что-то невнятное, одновременно подтолкнув вперед тонкую папку серебристого цвета.

- Переговоры? Какие переговоры? - Серов от удивления до боли в пальцах вцепился в угол стола.

Недоразумение какое-то. Не знаешь, как и реагировать. Это все равно, что навозные мухи собрались бы и коллективно заявили, что хотят баллотироваться в Государственную думу. К чему бы это?

Ну, хорошо. Допустим, переговоры. Однако с кем их вести? Нет, не с президентом США. И не с императором Японии, на худой конец. А с какими-то непонятными людьми с грязных площадей, которые находятся за гранью понимания. В сущности, этих людей нет. Вместо них имеются какие-то невнятные требования о честных выборах и прочая чепуха.
Как не стыдно взрослым людям, которых как бы и нет, заниматься такой демагогией? Их пыл не охладили события последних дней. Им все еще хочется великих потрясений. Честные выборы им подавай.

У Серова были давно сформировавшиеся представления о честности. И они не противоречили той картине мира, в создании которой он принимал непосредственное участие. Да, Серов любил контролировать ситуацию. Но разве контроль противоречит демократии и честным выборам? Желание вникнуть в детали и не пускать все на самотек – вполне здоровое желание. Серов был в этом уверен.

Но если они так хотят, то пусть будут переговоры.

Спустя полчаса Серов сделал важное заявление.

- Митинги протеста и предложения о переговорах меня не обескураживают, не раздражают и не огорчают, - сказал он как можно спокойнее. - Я этому рад, я этого хотел.

Потом Серов еще немного подумал и уточнил:

- Я очень этого хотел.

Пожалуй, это был уже перебор.

86.

Спустя два часа Серову доложили, что в одном из храмов замироточила его икона.

Серов нахмурился, представив, что сейчас начнется. Его врагам только дай повод.

Серов немедленно связался с доктором Моргом.

- Томас, это не твои проделки? – спросил он с наигранной усмешкой.

- Ты это о чем?

- Про икону слышал? Нет? Тебе сейчас пришлют распечатку новости.

Но доктору Моргу не надо было ничего присылать специально. Все ведущие информагентства уже распространили информацию о том, что в одном из Российских храмов «замироточила икона Владимира Серова и его освященный портрет». Далее следовали высказывания некоей матушки Феодосии, которая утверждала, что «Господь дает нам такие знаки Своего благодатного присутствия». Она же пояснила для недоверчивых:

«Слава о чудесах и знамениях, совершенных от иконы Владимира и все прошлые годы побуждала верующих во многих местах России обращаться к написанию копий с образа.

Серов - это путь иной для России. В одной из своих прошлых жизней он был князем Владимиром и крестил Русь, теперь Владимиру Владимировичу предстоит заново покрестить нашу языческую страну!

Чудо мироточения происходит вследствие веры народа!

Я надеюсь, что вы не станете отрицать то, что ГОСПОДЬ избирает среди людей, чад, кто слышит ЕГО и зрит ЕГО. Вот и меня ОТЕЦ избрал для служения человечеству, даруя мне эти дары».

- Ты случайно там свои феромоны не распылял? – подозрительно спросил Серов доктора Морга. - Может быть, переборщил с дозой?

- Я вообще не знаю, что это за Феодосия и что это за храм.

- Точно не знаешь?

- Клянусь… Хотя… Когда-то я что-то об этом слышал. Точнее – читал. Не та ли эта Феодосия, которая сравнила тебя апостолом Павлом?

- Она, - вдохнул Серов. - Сектантка какая-то. Утверждает, что у меня душа царя и что на меня снизошел Святой Дух. Не могу же я это опровергать? Это было бы глупо.

- Согласен.

- Значит, твои феромоны здесь не причем.

- Нет.

- Жаль.

- Почему жаль?

- Значит, это неконтролируемая любовь, а мне такая не нравится.

Серов внезапно завершил разговор, подумав о том, что надо бы встретиться с доктором Моргом и поговорить всерьез. Поговорить о любви. С любовью в мире в последнее время происходит что-то нехорошее. С любовью вообще и с любовью к нему – в частности. Она словно тает. Это неправильно.

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий

TON38N6MDLv | bi65y4rb3d@yahoo.com | 20:36 - 13.08.2016
It's a relief to find soomnee who can explain things so well
vXK7VIjKtS | agti4yeki@yahoo.com | 11:03 - 11.08.2016
BION I'm imdrsesep! Cool post!
Cf7CQbIVQ | xgvbqss3vo1@hotmail.com | 02:31 - 11.08.2016
What a pleasure to find someone who idinfeties the issues so clearly
206CZO5yF | vgahl61m@hotmail.com | 20:36 - 16.04.2014
That's a posting full of intgshi!
2ajzffOXA93 | 61aivnbqwu@yahoo.com | 07:31 - 16.04.2014
Your thnkiing matches mine - great minds think alike!
xN8SWazt | zwurgjtze@mail.com | 10:21 - 15.04.2014
That inhisgt would have saved us a lot of effort early on.