Копи царя Салтана. Полная версия. Часть III

Священный Холм(Продолжение. Начало в №№ 32,33)

40.

Ребров вернулся на два дня в Москву. В день возвращения у него было нехорошее предчувствие. Он раз десять звонил Анюте, но безрезультатно. Трубку она не брала.

«Наверное, разрядился телефон», - придумывал утешение Ребров.

Он придумывал его до тех пор, пока не столкнулся с Анютой у порога их общей квартиры, которую они снимали уже года полтора.

Анюта удивленно захлопала большими глазами.

- Ты? – удивилась она.

- В какой-то мере…

- Что-то случилось?

- Случилось. Ты не отвечаешь на звонки.

- А-а… Извини. Не было настроения.

Они вошли в квартиру. Но Ребров не почувствовал, что вернулся домой. Анюта выглядела так, как будто ее кто-то заморозил.

- По-моему, что-то случилось, - произнес он. И попробовал заглянуть Анюте в глаза.

- С чего ты взял? Просто немного голова болит… Ты надолго приехал?

- На два дня. У меня через три часа встреча с Бескорыстиным. Пойдешь со мной?

- Да ну его…

- Пойдем, развеешься. Я не хочу расставаться с тобой ни на минуту. Раз уж я в Москве.

- Не знаю…

- Вот и отлично.

Ребров медленно прижал Анюту к себе.


41.

-  Кино может привести к просветлению? – спросил Ребров – лишь бы что-нибудь спросить.

- Конечно, - беззаботно ответил Бескорыстин. - Поэтому кино для меня - зарабатывание денег.

Они сидели в просторной комнате, почти зале. Ночной клуб «Выдра» проводил вечеринку, в которой Бескорыстин участвовал. Вечеринка была посвящена изменениям тарифов на мобильную связь. Реброву поручили быстренько подготовить статью на полполосы. О смысле жизни.

- Хорошо, в кино вы – из-за денег, а в церковь-то пришли зачем? – продолжал допытываться Ребров, скашивая глаза на Анюту, которая скучала на огромном желтом диване неподалеку.  - И вообще, что такое служение священнослужителя?

- Как – что? – удивился Иван Бескорыстин странному вопросу и пояснил: - Служение священнослужителя – это геморрой.

- Ну да, понятно. Болезненно и стыдно.

- Служба в церкви – чудовищный труд, - со знанием дела продолжил Иван Бескорыстин и нацепил на глаза очки с круглыми желтыми стеклами. - Утром на голодный желудок, предварительно не поев мяса, и не поев и не попив ничего с момента засыпания, ты едешь куда-то на службу. И до одиннадцати часов ты ведешь службу. Поесть удается в час, в два…Ничего там кроме геморроя не найдешь, статус никакой… Так что служение священнослужителя – это ге-мор-рой… Мы находимся в жесткой иерархии. Если светский человек имеет возможность в международный суд подать, то у нас архиерею может не понравиться, что воду подали не теплую. Или не холодную…  И с меня могут снять крест и отправить в никуда. Можно остаться на улице в три секунды.

- В общем, всё – как в светских учреждениях.

- А что вы хотели? Достичь идеала? Тогда имейте в виду: наш общественный институт не идеальный, пока люди не идеальны. Есть люди терпимые и нетерпимые. Приходится сталкиваться с самодурством...

- Помню, вы как-то говорили о православии как о прагматическом учении.

- Да, это так. В общении друг с другом священнослужители довольно практичны. Елея нет. Это только на телевидении, когда священнослужитель - в нелепом подряснике, купленном случайно, а не пошитым специально… Это комедия в большей степени.

- Так некоторые православные миссионеры и выглядят как скоморохи.

- Скажут – «голым пляши», буду голым плясать, - с некоторым отчаянием в голосе ответил Иван Бескорыстин.

- Это будет такая ваша жертва, но во имя чего? Богу это очень надо?

- Жертвенность – это другое, - ответил Иван Бескорыстин. Отчаяние его мгновенно исчезло, и лицо освежила хитрая улыбка. - У католиков жертвенность выглядит немного смешно и напоминает садо-мазо и что-то непристойное. – А для православных жертва – системный процесс, это не «поскользнулся на дзот» – при всем моем уважении к Александру Матросову. Это - каждый день принимать людей такими, какие они есть. Это приятие людей как родственников. Вам могут сказать: «Ваш брат убил человека и съел». Вы ответите: «Ай- ай-ай… Но он брат все-таки…». Это готовность к всепрощению, готовность к приятию…

- И в чем же тогда Божья справедливость?

- Если бы Бог был справедлив, то нас бы не было, - уверенно ответил Иван Бескорыстин. - У всех у нас рыльце в пушку. А тот, кто отрицает это – тому нужно попить пилюли. Или он глуп. Выбор не большой. Это как у Льва Гумилёва, когда нация теряет свою пассионарность. У нации есть выбор: либо глупость, либо дикость. Россия выбрала дикость. Толкиен, когда писал «Властелин колец», в орках видел русских. Да, мы такие…

Слова эти Иван Бескорыстин произнес, кажется, не без гордости.

- Мы - не институт верующих людей, - продолжил он. - Мы – институт людей, стремящихся к вере.  Мы хотим преодолеть в себе опасение внутренней бессмыслицы… Католицизм слишком уж следит за временем и за веяниями. Мы в большей степени интроверты и начинаем исправление мира с самих себя. Не знаю как вы, а я - человек смешливый, непоследовательный…

- Для того чтобы написать сценарий  фильма «Дао Дауна», что было важнее – быть смешливым или непоследовательным?

Сценарий «Дао Дауна» Иван Бескорыстин написал на основе «Идиота» Достоевского. Действие он перенес в современность, по сюжету почти ничего не изменив. Ну, разве что, сущий пустяк: Настасью Филипповну в конце съедают.

- Все было важно, - ответил Иван Бескорыстин и не упустил случай похвастаться: – Мне рассказывали: в одной из школ 60 % всех, кто писали изложение по «Идиоту», написали, что Рогожин убил и съел Настасью Филипповну.

- Похоже на глумление.

- Не-е, не похоже… Помню, до того, как фильм показали, режиссер Рома Капустин нанял толпу педагогов, которые ходили и за 20 долларов кричали: «Не дадим глумиться над Достоевским!» Потом он нанял толпу православной общественности, подороже. Они устроили показательный суд…

- А ведь могли и вы попасться под горячую руку.

- У меня от этого более мирные воспоминания. Иду я как-то по подземному переходу… Вижу, ко мне приближается какой-то мужчина благообразной наружности. То ли родственник какой, то ли знакомый… Я забыл – как его зовут. Неудобно. Он подходит и начинает целоваться. Сразу видно – православный. Целовались мы всласть, без, естественно, совсем уж эротичных намерений, чисто по дружески… Оказалось, что это он организовал и возглавил суд надо мной. Он рассказал, как хорошо расходится в зарубежных приходах кассета с судом… После чего, без перехода, продолжая целоваться время от времени, он говорит, что является зампредседателем «Союза Михаила Архангела», и предлагает мне стать членом этого союза. Я тут же соглашаюсь. Почему бы и нет? Я и в «черной сотне» почетный член, и в душе патриот… Доцеловались мы с ним до красных губ и, слава Богу, разошлись… Вот такие у меня от «Дао Дауна» впечатления.

- А от фильма «Цап-Царап» осадок остался?

- Осадок? Обошлось без осадков, но был порывистый ветер. У меня в этом фильме очень странная роль – и шута, и  палача, - пояснил Иван Бескорыстин. - У меня получился образ человека с ничем не мотивированным обожанием царя… Это как кричать: «Серов! Серов!!! Наш президент!!!» Вот такой он, прямо хоть убей… Его сожгли… Он стоит на костре. Съемки, зима… Сжигают не по-европейски, когда две вязанки в огонь, даже не прожариваешься… У нас трехэтажное сухое дерево… Я стою и понимаю: по большому счету, если рассуждать серьезно, это как раз то место, где такой как я и должен стоять.

Когда Бескорыстин заорал «Серов – наш президент!», Анюта сильно вздрогнула, заткнула уши и вжалась в желтый кожаный диван.


42.

Это было бурное лето – одно и самых напряженных в жизни Серова. Но именно тогда он по-настоящему осознал, что занимается не просто политикой и экономикой. Нет, он выполнял духовную миссию.

Он, разумеется, и раньше на эту тему думал. Встречался со старцами, проводил время в молитвах… Но тогда это скорее шло от ума, а сейчас он почувствовал в себе особый духовный заряд.

Серов уперся взглядом в бритвенное зеркало, которое на мгновение превратилось в икону. Не об этом ли когда-то написала ему из Елизарова настоятельница Спасского монастыря игумения Марфа, о которой писал Ханов в романе «Холм»? В ее обращении к Серову были такие слова:

«…там, где исчезают границы земного бытия, проступает таинственный свет Промысла Божьего, без которого в мире ничего не совершается, и обнаруживается живая связь земных людей с миром небожителей. И в Вашей жизни рассматривается это Божественное водительство».

В том восторженном обращении просветленная настоятельница говорила, что Серов совершил «восхождение на крест высокого государственного служения». На кресте полагалось провисеть как минимум два срока. Но еще лучше – как можно дольше.

«Через Вас, - напоминала игуменья Марфа Серову, - Господь совершает и дело нравственного воспитания людей, их благоговейного отношения к власти, как оно и подобает по Божьим заповедям».

А так как возрождение Спасского монастыря по времени счастливо совпало с «восхождением на крест» Серова, то можно было сделать вывод: недовольство местных жителей земельными аппетитами монастыря – это покушение на национального лидера, по глубокомысленному выражению настоятельницы Марфы, «незримо связанного со Спасской обителью». Что, в конечном итоге, привело к тому, что автора разоблачительных статей о настоятельнице Спасского монастыря предали анафеме. И это, безусловно, несколько оживило безмятежную жизнь тихой провинции.

Серов отошел от зеркала и отравился туда, где проступает свет Промысла Божьего.


43.

Историк Павел Петрович спросил у Никиты о Иеремии Бентаме. О Наполеоне бы он рассказал больше, но пришлось ограничиться Бентамом. Никита утешал себя мыслью о том, что в действительности его идеи куда интереснее наполеоновских. А то, что Бентам не был императором, только подтверждало эту мысль.

Никита, не выходя к доске, заговорил о ликвидации колоний. На доске он мысленно писал нужный текст, а читать с нее труда уже не составляло. Секрет его устных ответов был прост.

Историк утвердительно кивал, хотя слушал невнимательно. Похоже, он вообще не слушал, но верил в то, что Никита говорит правильно.

На последней парте сидел и громко шептался с Силантьевым И.Котов, чья улыбка была зарезана острым зубом, нависающим над губой.

Павел Петрович нехотя сделал замечание и вновь постарался обратить внимание на Никиту. И вновь это у него не получилось. Тогда он сказал:

- Правильно. Ответ прошу считать отличным.

Класс мысленно с такой отметкой согласился.

Стало тихо. И только шепот портил тишину.

44.

«Практически у каждого живого человека есть тело. И если оно болит, например – в области колена, то это не удивительно. Так и должно быть», - думал Никита, обильно поливая свое колено зеленкой. Образовавшееся пятно напоминало ему очертания вечнозеленого континента.

Десять минут назад Никита еще лежал на шершавом асфальте, похожем на шкуру выпотрошенного носорога. В руках у Никиты был велосипедный звонок. Остальная часть велосипеда, включая надкушенную велосипедную цепь, находилась значительно дальше.

Одиннадцать минут назад огромной величины пес волчьей наружности погнался за велосипедистом. Хозяин пса, господин немолодой и, судя по колебаниям тела, шаткого здоровья, не устоял перед могучим рывком животного, и выпустил поводок. Теперь собачник семенил далеко позади, беспомощно заламывая руки, ноги и шапку.

Несмотря на усилия Никиты уйти от преследования, он был настигнут, и песьи зубы вонзились в то, что попало на зуб. К счастью, это оказалась всего лишь велосипедная цепь. Свежий воздух пронзил страшный скрежет, которого бы Никита обязательно испугался, если бы не упал на асфальт. Голову его не успела разрезать мысль о том, что могло бы случиться – хвати пес своими зубами немного повыше.

Никита просто лежал на боку, не видя, как страшное животное с окровавленной пастью отползало прочь, навстречу своему испуганному хозяину.

«Практически в каждом живом человеке живет боль», - думал Никита, отматывая бинт.

Затем он причесался, глядя в стеклышко наручных часов.


45.

«На земле есть всего три порока: свобода, равенство и братство», - записал о. Гавриил в своем дневнике и вырвал страницу, чтобы сжечь.

Потом он в поисках спичек слазил в корзину с грязным бельем и ничего там не нашел. Да это было уже и не важно.

За стеной соседи включили музыку, что не входило в планы о. Гавриила.

В тот момент он догадался – как надо действовать, если он вообще собирался действовать.

Можно было, конечно, ударить по больной ноге о. Никона или спалить себя на центральной площади. Но это было все не то. Не подходил даже вариант с поджогом церкви. Неизвестно какого цвета будет пламя.

Поняв это, о. Гавриил взял зонтик и отправился на улицу. Как только он этот зонтик раскрыл – начался прозрачный дождь. Путь был почти свободен, если не считать открытых люков.

Вскоре он оказался в полутемном подвале, в котором свет красной лампочки уничтожал последние остатки веры в справедливость.

Под лампочкой сидел человек в темном и делал вид, что бодрствует. Рядом с ним, в углу на паутине, лежали холодные окурки.

О. Гавриил перекрестился и толкнул человека в темном.

- Ого, - сказал тот, удивляясь. – Что вам?

О.Гавриил нагнулся и прошептал что-то важное. И тут же достал из-под рясы икону. Темный человек провел указательным пальцем по ее поверхности и недоверчиво отвел руку.

- Подлинник, - стал убеждать его о. Гавриил. – Можете проверить.

- Проверим. А как же иначе?

Сказав это, он растворился во тьме, оставив вместо себя вторую включенную лампочку.

Холод заставил о. Гавриила даже раскрыть зонтик и приседать, чтобы в ожидании не умереть от внутреннего оледенения.

Прошел час. Самое время, чтобы понять, что тебя обманули. Но именно тогда и вернулся темный человек.

- Мы согласны, - заявил он, приглашая о. Гавриила пройти в соседнее помещение. Так оба оказались в более светлой комнате. Там покупатель отсчитал за икону определенную сумму денег, вытер свой нос рукавом рясы священника, а от рукопожатия отказался.

- Если надо – мы вас найдем, - сказал он совсем без угрозы.

- Благослови вас Бог, - произнес о. Гавриил на прощание и тут же направился по другому адресу.

Дрожь еще не высыпалась из тела, и он шел по возможности быстро, немного даже пробежался, но окончательно так и не согрелся, когда подошел к нужному дому. Это был цветочный магазин.

Улыбающаяся молодая продавщица с розой в волосах приняла из его рук маленькую карточку, на которой значилось всего одно слово: «кактус». Лицо ее тут же подавило улыбку, вмяло ее и, подозрительно оглядываясь на двух-трех покупателей возле прилавка, она проводила о. Гавриила в подсобное помещение.

Там их встретила еще одна женщина, едва ли старше первой продавщицы. С ней о. Гавриил спустился в очередной подвал, не такой, правда, холодный. Там стояли металлический шкаф и почти таких же размеров сундук.

Отворив шкаф, женщина, словно букет ландышей, достала обыкновенный АКМ, который раньше любой старший школьник умел собирать и разбирать на время. Из сундука были извлечены четыре рожка с патронами. Лежали они, словно изогнутые в теплом кармане шоколадки.

О. Гавриил извлек из-под рясы вырученные от продажи иконы деньги и обменял их на интересующие его предметы. Уходя, он поцеловал продавщице ручку, как ему показалось – изящно, и вышел из магазина с большой коробкой, обвязанной алым бантом, а также с букетом давно увядших гвоздик. Руки его все еще дрожали.

Зонтик нести было неудобно.

46.

Нет сомнений, это было особенное лето. Пока Серов едва успевал перелетать с одного края земли на другой, Ханов мысленно сопровождал его. И мысль его тоже едва успевала за лидером нации.

Ребров сидел на компьютером и собирал все высказывания, посвященные Серову, которые сделал в последнее время Ханов. Читать и перечитывать было скучно, но необходимо. Ханов, в основном, «оседлал» восхищение и на нем пытался проскакать как можно дальше.

Восхищение было подогрето искусственно, но Ханову было не привыкать заниматься подобными делами. О Сталине, к примеру, Ханов писал с той же степенью восхищения и почти теми же словами.

Учитывая то, Ханов свои мысли не скрывал и усердно продолжал делиться ими с людьми – через радио, телевидение, газеты, - у Реброва было полно работы.

Путь Серова открылся Ханову, словно «клеймы житийные». Особенно Ханова восхищала поездка Серова в городок под Санкт-Петербургом, в котором  замерла жизнь, и Серов был призван сделать городу искусственное дыхание. Ханов, глядя на лик Серова, вспомнил евангельское: «Придите ко мне все страждущие, обремененные и аз успокою вас».

Потом созидатель Священного холма под Изборском дал себе задание восхититься ликвидацией самого большого в Москве рынка, назвав  это «изгнанием торгующих из храма», и с заданием успешно справился. Тем, кто еще что-то не понимал, стало окончательно ясно, кто именно сошел с Небес на Землю на рубеже тысячелетий.

Тем временем Серов отправился на Восток и, изловчившись, сумел прикрепить ошейник тигру на берегу Уссури, прямо в Уссурийской тайге.

Ханов немедленно объявил по радио в прямом эфире:

- По-существу, на границе с Китаем Серов оседлал тигра, а оседлать тигра в китайской лингвистике – это победить зло. Он продемонстрировал русскую удаль, причем китайцам - в самом уязвимом китайском месте.

Таким образом, наконец-то в России, пускай даже на границе с Китаем, было побеждено зло. Жаль, что не все еще об этом знали и продолжали творить зло. Но это лишь потому, что страна у нас все еще большая, и до многих долго доходит. Если бы Серов оседлал какого-нибудь изборского тигра на эстонской границе, то эта земля уже давно была бы избавлена от зла. Возможно, благостная волна докатилась бы даже до Ленинградской области.

Но национальный лидер, изгнав торговцев из храма и оседлав тигра, не успокоился, а спешно ушел на дно.

Это было дно Байкала. Как выразился Ханов, «"и внял он горний ангелов полет и гад морских подводный ход" - по-существу, это был Пророк, который опускается на дно, чтобы услышать "гад морских подводный ход"». Или, выражаясь иначе: член дачного кооператива «Болото» нырнул в озеро.

К огорчению противников национального лидера, оставался Серов на дне не слишком долго и вскоре всплыл. Было бы, конечно, более эффектно, если бы Серов в свое время погрузился на батискафе в море, придя на помощь морякам утонувшей подводной лодки. Но сошло и так. А оставался Серов на дне так недолго потому, что помимо «гад морских» существуют и «гады земные», и их тоже неплохо бы услышать.

Одиссея продолжилась уже на поверхности, на берегу Охотского моря. Ханов рассказал об этом так:

- Он белуху отпустил в море, сам чуть ли не по пояс зайдя. Это абсолютно рифмуется с сюжетом Ионы в чреве кита, переплывающим океан.

Сотворив рифму с Ионой, Серов отправился совершать чудеса на Южный Урал, Башкирию и Оренбургскую область, охваченные засухой. Там были, по словам Ханова, «истлевающие злаки, мертвейшие люди, вялые овцы». И вот с Небес на своем самолете спускается Серов. И тут же злаки и люди возрождаются. Оживляются и овцы.

- Серов одним своим появлением вызывает дождь, понимаете? – восхитился Ханов. - То есть, он владеет шаманскими тайнами, с помощью которых он разверзает небеса, он проливает дожди. Он кудесник, он волшебник, он маг!..

Здесь, пожалуй, Ханов снова сошел с выбранного евангельского курса и запутался, сбивая с толку своих слушателей. Так кто же он, этот Серов? Мессия? Пророк? Кудесник? Волшебник? Шаман?  Все-таки, это не одно и то же. И не тяжело ли в таком случае национальному лидеру одновременно руководить государством и шаманить? Или без чудесных превращений властвовать в России невозможно?

Хорошо еще, что на долю Серова выпадают редкие минуты затишья, в которые он может примоститься на берегу какого-нибудь водоема, допустим – Байкала.

Сядет, свесит ноги, оглянется по сторонам… А рядом (о чудо!) сидит автор «Прощания с Матёрой».

В пересказе Ханова это выглядело очень поэтично:

- Сидят они на берегу Байкала и оба смотрят вдаль печальными, грустными глазами, с глубоким пониманием российских бед, треволнений. А поскольку писатель является таким подвижником России, как бы страдальцем за русскую идею, то приобщение Серова к нему, особенно на берегу Байкала, и его делает таким же радетелем и страдальцем.

Сделавшись радетелем и страдальцем, Серов мог теперь позволить себе водные процедуры. Причем уже без батискафа. И он нырнул, предпочитая не кроль, не брасс и на плавание на спине… Почему-то не пришло ему на ум и плавание по-собачьи. Единственно возможный способ: баттерфляй.

Если смотреть на мир глазами Ханова, «выглядел Серов как бабочка или как такой летящий над водами Архангел. Он нес весть, он нес какую-то весть, как Архангел нес благую весть, так и он над водами мчался. Причем эта весть адресована женщинам, конечно же, не мужчинам. Всякая думает, что эта весть к ней, благая весть, адресованная к ней».

Женщинам и Ханову, конечно, было видней.

Пока Серов летал над водой, словно бабочка, за тридевять земель происходили другие сказочные события. Таинственный сухогруз с грузом древесины  несся неизвестно где неведомо куда… Его долго искали, а потом чудесным образом нашли, и у людей посмелей возникла страшная догадка, что Россия торгует не только деревом, но и пенькой.

А Серов тем временем оказался в степи. Он был там практически один. Вернее, их там было двое: Серов и безымянный пастушок, а все остальные – животные.

Если верить Ханову (а как же ему не верить?) жизнь в ближайшее время у тывинского пастушка будет бурная. Серов в степи совершил очередной «мистический акт», а именно – надел пастушку на руку дорогие часы, после чего Серов «выглядел как Хронос, который управляет временами, и все народы Азии будут стекаться к этому пастушку и сверять свое время».

Ребров, слушая все-это, с тревогой подумал о том, что надо бы после таких слов повнимательнее контролировать государственные границы. А то начнут «все народы Азии» стекаться, и получится нехорошо. Можно представить, как восточные народы едут не в Мекку, не плескаться в воды Ганга, не в буддийские монастыри, а в республику Тыва – сверять время по серовским часам. Особое внимание при этом надо уделять китайцам, а то они под благородным предлогом сверки часов нагрянут в Россию в невиданном количестве, а обратно вернуться забудут.

Предпоследнее летнее чудо произошло в кузнице, где то ли пророк, то ли шаман был «озарен багряным пламенем горна. Он и Гефест античный, и он как Зигфрид, который выковывает этот меч - «"нотунг верный", и он русский богатырь, который создает меч-кладинец». Таким увидел национального лидера все тот же всевидящий Ханов.

И вот «русский богатырь Зигфрид» выковал меч. Это оказалось немного проще, чем пересадить летчиков «Русских витязей» на новые самолеты. Их командир в августе разбился насмерть, но прежде успел подать рапорт об увольнении. Самолеты старые, военный аэропорт в спешном порядке превратили в частный аэропорт, всю оставшуюся технику срочно вместе с военными перебрасывая туда, где земля дешевле – подальше от Москвы. Проект затеял еще один «русский богатырь» – депутат Сулейманов. В таких обстоятельствах, по мнению наблюдателей на земле, командир «Русский витязей» упал вовремя.

И здесь важно было не перепутать «русского богатыря Зигфрида» с «Русскими витязями». Один безотказно творит чудеса и на земле, и под водой, и в воздухе. А другие  не застрахованы от ошибок. Тем и отличается национальный лидер от всех  остальных смертных.

Последнее за то лето чудо свершилось в абхазском независимом роддоме. Там, немедленно при явлении Серова, появились на свет два близнеца, одного из которых главный врач решил назвать Володей. Это очень всполошило Ханова, и он сразу же послал телеграмму в этот роддом, и сказал, что это ошибка, крупная ошибка – одного близнеца надо было назвать Володей, а второго тоже Володей. В честь Серова.

Но недальновидные абхазы не догадались. Или все же догадались, но, чтобы показать свою независимость от Москвы, показали, что и одного Володи будет вполне достаточно.

А Ханов продолжал горячиться.

- Повторяю, - объяснял он, - к этому нужно относиться без иронии. Потому что это очень серьезная симптоматика. Грядет новый Серов. Какой – неизвестно.

Иными словами, Серов, побывав, словно Царь-рыба, на дне и полетав бабочкой, вот-вот должен был в кого-нибудь переродиться. И в этих обстоятельствах - главное не спугнуть, а то возьмет и переродится не в того. А в кого надо переродиться – знал, конечно же, все тот же Ханов.

- Если собрать всю эту коллекцию этих клейм, этих житийных пятен в целое, - объяснил он, - то можно нарисовать главную икону. Думаю, что это будет очень грозный, серьезный, молчаливый, со сжатыми губами Серов.

Странно. Казалось, что он и до сих пор был грозный, серьезный, со сжатыми губами… Или недостаточно сжатыми? Достанет бумажку, нахмурит брови и начнет грозно кого-нибудь отчитывать. Или прилетит, словно Архангел, на разрушенную ГЭС, поведет плечом, и произойдет чудо… Ведь писали же еще десять лет назад, что там, в Сибири, обязательно случится авария. Обоснования приводили. Однако произошла авария только спустя десять лет, что, безусловно, свидетельствовало о мощи российской энергетической машины и бросало несмываемую тень на паникеров, которые сами не знали, о чем говорили.

Лето закончилось, и стало окончательно ясно, что страной управляют божественные силы.


47.

- Если есть загробная жизнь, то это будет приятная неожиданность, - сказал Никита, откладывая свежий номер «Спасителя».

Заявив это, Никита заглянул в конец учебника. Ответы неожиданно сошлись.

- И.Котов, ты меня еще благодарить будешь.

Этого И.Котов хотел больше всего.

 


48.

Автомат о. Гавриил повесил над кроватью так, чтобы дуло смотрело в потолок. Рожки с патронами он подложил под подушку и сразу лег, намотав на себя верблюжье одеяло. Второй горб натирал спину.

На улице было еще светло. Безобразно кричали дети. Собаки от них не отставали, а одного, кажется, догнали.

Сон был в руку, а бессонница в ребро. О.Гавриил повернулся на другой бок. Онемевшая рука стала отходить. Покалывания в правом боку прекратились.

Последнее, что он увидел прежде, чем затеряться во сне – был туманный образ епископа Константина, человека остроумного и остробородого. Его борода уколола о. Гавриила, и он уснул.

«Наступило утро», - записал утром о. Гавриил в свое дневнике, потом вырвал лист и съел, после чего выпил зеленого чаю и с этим завтраком покончил навсегда.

Когда о. Гавриил подошел к детской художественной школе, то медный купол, под которым она находилась, засверкал неведомыми красками. О. Гавриил вздрогнул, будто пронзенный языческим копьем. Бесполезный детский смех, одновременно раздавшийся из-под сводов бывшей церкви, дополнил ощущения. Темное язычество. Чувство безобразного не знает никаких границ, в том числе осквернение храма.

И о. Гавриил прогнал от себя эти мысли, сделав вокруг школы не один круг. И все только для того, чтобы проникнуться одним единственным чувством.

Затем он осторожно вошел внутрь. В небольшом коридоре сидела вахтерша и с упоением листала старый журнал «Коммерсант-Власть». Очки ее съехали на морщинистые щеки. Пышная седина блестела на свету сороковаттной лампочки.

- Вам кого? Спросила вахтерша, хватаясь за очередной журнал.

- Иоанна Крестителя, - не задумываясь, ответил о. Гавриил.

- Еще не пришел… Будет часа через два.

И старушка вновь обратила свой подслеповатый взор на журнал.

- Черт возьми, - непроизвольно вырвалось из посиневших уст о. Гавриила, и он растеряно покинул помещение. Оружия в этот раз при нем не было.

49.

Серов в окружении немецких политиков шел по дрезденской площади, а откуда-то сбоку до него совершенно отчетливо доносились крики демонстрантов:

- Убийца! Убийца!

Осмелился бы кто-нибудь там, у него на родине, кричать ему вслед что-нибудь подобное.

Серов усиленно улыбался. Настолько усиленно, что это выглядело, как хищный оскал.

В прошлый раз, когда он открывал в Дрездене памятник Достоевскому на набережной Эльбы у здания Конгресс-центра, все было гораздо более мирно.

50.

В конце сентября Ребров опубликовал статью, посвященную ХII съезду правящей партии. Если бы его предупредили, что он будет писать о партийных съездах, он бы ответил грубостью. Какие съезды? Это даже не смешно.

Однако Ребров все же статью о съезде написал, причем - добровольно. Прогнал на экране монитора партийную стенограмму и решил, что ему есть что сказать. Получился текст под названием «Высшая мера».

ВЫСШАЯ МЕРА

«Нужно вновь вернуться к тому, что было совсем недавно, несколько лет назад, до кризиса, и раскрутить моховик экономического развития темпов роста».

Из речи Владимира Серова на ХII съезде партии.

«Моховик паразитический (Xerocomus parasiticus) произрастает на плодовых телах ложнодождевиков (Scleroderma). Не путать с Xerocomus truncatus (Моховиком тупоспоровым)».

«Всё о грибах».

Превосходная степень

Настоящая интрига на прошедшем  партийном съезде могла быть только одна: до последнего было неясно – пригодится ли Владимиру Серову пирамида, установленная в Лужниках для Ивана Бескорыстина. Совсем недавно с ее вершины в присутствии нескольких десятков тысяч человек Бескорыстин вещал о будущем России.

Спустя неделю Серов собрал по соседству, в тех же Лужниках, чуть меньше – 12 тысяч человек. Пирамида ему не пригодилась. Однако и Серов, и Бескорыстин говорили об одном и том же – читали сказки.

«Подарите своим детям сказку о прекрасном будущем, о великой империи, которую мы, русские, обязаны построить, которую мы должны созидать на пепле прошлого», - вещал Бескорыстин.

«Мы с вами собрались, чтобы вместе определить планы на будущее. Перед нами – масштабные задачи: мы должны построить инновационную экономику, укрепить демократические институты», - вторил Серов.

«Любое описание происходящего с русским человеком может быть описано только в превосходных степенях. Иначе не имеет смысл и рот открывать», - не унимался Бескорыстин.

«Нигде в мире нет таких возможностей для творчества и созидания как в России. Нигде в мире нет такого колоссального пространства для приложения сил, знаний, энергии, таланта», - продолжал сказочную тему Серов.

Облако пыли

Однако еще один сочинитель – заместитель главы президентской администрации  Суслов – еще в первом альбоме «Полукровка» выразился о народном единстве и российских выборах более кратко и емко:

«Наш хозяин – Денница, мы узнаем его стиль.
К Рождеству вместо снега посылает нам пыль.
Мы плетемся в обозе его бесконечной орды.
Я буду, как ты,
Ты будешь, как он,
Мы будем, как все».

Денница в сусловской песне – это Светоносец, Люцифер, тот, кто «своим светом освещает надежный путь и указывает дорогу к свободе и божественной власти».

Серов, однако, на Светоносца не слишком похож. Не тот масштаб. Не Люцифер, а скорее мелкий бес. Он потому так и мечется по стране, что слишком для нее мал. Уходит на дно, поднимается в горы, скользит по поверхности. Старается заполнить собой как можно больше пространства, но России нужно совсем другое. Порядок он так и не навел. Во-первых – не мог, во-вторых – не хотел.

Разложение

Но прежде чем говорить о будущей России с Серовым во главе, следовало бы задуматься о том, к чему Серов был причастен в прошлом.

Без особого труда можно вспомнить, что он имел прямое отношение ко всем печальным событиям последнего времени. На век Серова пришлись десятки катастроф, терактов, расцвет коррупции, а самое главное – духовное разложение нации.

Вспоминать можно не только то, что творилось 12 последних лет, но и времена президента Ёлкина. Серов и тогда активно строил сырьевое государство – в штабе проправительственной партии «Наш дом – наша крепость», в петербургской мэрии. Иначе  Ёлкин не назначил бы его своим преемником. Он крутится во власти уже 21 год. Друзья богатеют, страна беднеет. Это трудно назвать совпадением.

С начала XXI века у Серова было предостаточно влияния, времени и денег, чтобы построить инновационную экономику, укрепить демократические институты и сделать еще тысячу полезных для России вещей.

Но интересы России и серовского окружения катастрофически не совпадали. Время для страны потрачено бездарно. Деньги растворились в оффшорах и ушли на затыкание дыр. Но швы по-прежнему трещат.

Серовский век символизируют техническая отсталость, продовольственная зависимость и агрессивная самоуверенность. Россия вылетает в нефтяную и газовую трубу. И все это под чутким присмотром вождя, получившего страну по завещанию.

У Суслова в его песенке про Денницу нечто похожее описано так:

«Он всегда впереди – в алом шелке, на бледном коне.
Мы за ним по колено в грязи и по горло в вине».

Грибной соус

Чтобы тащиться по такому сомнительному пути дальше, гражданам требуется периодическое вправление мозгов. Сказано же Иоанном Бескорыстиным:

«Только единомыслие народа по этому вопросу, по созданию вопроса идеального общества, создает необходимый фон для обретения личного счастья. И единственным решением разумно считать строительство могучей империи, возглавляемой помазанником Божьим – императором».

Решение Серова править долго и плодотворно созданию подобной империи совершенно не противоречит. Речь беспартийного Серова на XII съезде – это очередной кирпич в строительство Пятой (Серовской) империи, о которой так любит рассуждать писатель Александр Ханов.

В своей речи на съезде Серов предложил «раскрутить моховик экономического развития». На партийном сайте в речи Серова так и напечатано – «моховик», а не «маховик».

Что ж, гриб-моховик он, может быть, еще и раскрутит, а на маховик сил уже не хватит.

Никакой империи ему не воссоздать. Мелкие и корыстные люди не могут воссоздать огромную империю. Как бы ни старались. А эти не особо и стараются. Слова подбирают без вдохновения, пользуясь первыми попавшимися. То есть их империя даже на словах выглядит неубедительно и усыхает прямо на глазах. В их словах есть приставки и окончания, но нет корня. У них нет необходимости стараться. Их хитрые улыбки иногда превращаются в глумливые. На созидателей эти функционеры совсем не похожи. Эти хитрые люди слишком вульгарны, чтобы походить на героев или святых, не говоря уж о том, чтобы быть ими. И это значит, что они рано или поздно перехитрят сами себя.

Знак неравенства

По большому счету у Серова сейчас уже не было выбора. Он загнал страну и себя в такой угол, из которого безболезненно уже не выбраться. Но даже здесь, в темном сыром углу, выбор все равно остается. Либо Россия, либо Серов.

Имеется, правда, еще метафизический третий вариант – строительство «сказочного царства».

Бескорыстин высокой пирамиды говорил о том, что надо вернуть «сознание ребенка к общей мечте – империи, где жизнь прекрасна, как в детском сне». Погружение в сказочный сон как новый этап развития России, - это все равно, что всей страной вместе с Серовым нырять на морское дно в надежде найти древнюю амфору. Море выйдет из берегов. Чтобы дружно погрузиться в этот сон наяву, паразитическим моховиком не обойтись. Здесь нужны более ядовитые грибы.

При объявленном моратории на смертную казнь очередной 12-летний (6+6) срок правления Серова можно спокойно приравнять к пожизненному сроку. Апокалипсические настроения создают подходящую атмосферу доверчивой обреченности. Это плодородная почва для выращивания паразитических моховиков. В действительности, всё не так безнадежно. Ставить знак равенства между Серовым и Россией еще рано.

То, что произошло между Серовым и его младшим партнером, теперь называют рокировкой. Вряд ли это рокировка. Скорее, это напоминает игру в подкидного дурака, причем краплеными картами.

Чтобы не поддерживать шулеров, для начала надо избавиться от дурной привычки садиться с ними играть. А дальше остается только длительная работа по налаживанию связей между преступлением и наказанием, потому что их власть основана не столько на нефти и газе, сколько на безграничной убежденности в своей безнаказанности.

«Пусть тебя не смущает, обещанный к завтраку суд. // Бог простит и себя, и его, и сто тысяч Иуд…», - как написал все тот же Суслов.

Но я бы за Бога принимать решения не торопился».

51.

После XII съезда Серов почувствовал себя помолодевшим. Он словно бы вернулся в конец прошлого тысячелетия, когда президент Ёлкин пригласил его для важного разговора.

Ёлкин тогда широко улыбался, но в глазах ощущалась тревога. Вскоре улыбка слезла с лица за ненадобностью, и они начали разговаривать о будущем. Ёлкин прощупывал Серова, задавал вопросы невпопад…

Они сидели друг напротив друга за столом. Нетронутый чай остывал. Серов чувствовал себя неловко. Он сам привык прощупывать и задавать наводящие вопросы, а когда Ёлкин вдруг заговорил о будущем президентстве, Серов недоверчиво переспросил:

- Вы говорите о должности президента России?

- Должность президента Америки я бы вам не предложил, - строго ответил Ёлкин.

- Но меня никто не знает, - неуверенно ответил Серов.

- Достаточно того, что все знают меня. К тому же, о вас хорошо отзываются разные люди, которым я  привык доверять.

52.

 На следующий день Серов по телефону пригласил к себе доктора Морга.

- Что-то случилось? – донесся до Серова встревоженный докторский голос.

- Да. Случилось. Мне нужна помощь.

… Доктор Морг никогда не видел Серова таким растерянным. Как будто его поместили в стиральную машину и прокрутили в барабане часа два.

- Что произошло?! – Доктор Морг приготовился к самому худшему.

Подразумевалось, что уголовному делу, которое некоторое время завели на Серова, все-таки дали ход. Серов был недостаточно осторожным, и все девяностые годы путался с такими людьми, с которыми личные контакты недопустимы. Переоценивал свои возможности.

- Мне поручили управлять страной, - ответил тихим голосом Серов.

- Страной? Какой страной? – вначале не понял доктор Морг.

- Томас, ты что – стал плохо соображать? – раздраженно произнес Серов. – Россией, конечно.

- Кто поручил?

- Ёлкин, кто же еще…

- Я так и знал, - неожиданно для самого себя сказал доктор Морг.

- Что ты знал?!

- Ну, не совсем… Но к этому все шло.

- Впереди выборы, - растерянно ответил Серов. – Ты понимаешь?

- Понимаю. Впереди выборы.

- Это значит, что наступает твое время.

- Это будет непросто.

- Нужны сильнодействующие средства.

Доктор Морг, до того сидящий в кресле, встал и подошел к окну. Ему страшно захотелось широко открыть створки и набрать побольше воздуха. Это было жизненно необходимо.

Глотнув свежего воздуха, доктор Морг повернулся к Серову.

- Всё мироздание находится в нашем сознании, - сказал он как можно менее пафосно.

- Это имеет практическое значение?

- Да, несомненно. В конце семидесятых я познакомился с Александром Шульгиным. Слышал о таком?

- Кажется, нет.

- Это американский химик. Он заново изобрел мескалин.

- Наркотик?

- Вещество, которое создает сильное состояния тепла, уюта и блаженства. Оно возбуждает эмпатию. Люди, попавшие под его воздействие, становятся невероятно доверчивыми. Вещество, которое синтезировал Шульгин, сам он называл Adam, но это название не прижилось. Зато прижилось другое название – экстези. – Доктор Морг впервые за последнее время искренне улыбнулся. – А не устроить ли нам на всю Россию эктези-пати? Как ты думаешь?

- Вообще-то, я думал, что ты воспользуешься феромонами.

- Феромоны – прежде всего. Но для уверенной победы все способы хороши. Универсального метода нет.

- Неужели – сработает? – недоверчиво спросил Серов.

- Время покажет. Думаю, хуже не будет.

53.

О. Гавриил, помолившись своему Богу перед сном, еще некоторое время считал звезды в окне, а потом незаметно уснул. И когда был разбужен шальным солнечным лучом, то настал уже понедельник, и ничего нельзя было с этим поделать.

Понедельник – это не так страшно. Но только не в этот раз. Из дула автомата, висевшего над кроватью, сильно дуло. Настоящий сквозняк. И одеяло, в которое о. Гавриил ушел с головой, не помогало. Пришлось вставать, преодолевая дрожь – двигаться, чтобы стереть хотя бы мурашки со своего несчастного тела.

Пока он двигал руками, изображая гимнастическое упражнение «гильотина», о. Гавриилу представились разные картины, одна другой ярче.

Например, он вспомнил, как один из монахов Покровского монастыря, предавшись вольнодумию, граничащему со злодеянием, покинул стены святой обители и пошел то ли в народ, то ли на народ – никто этого не уточнял – и стал вещать в среде богопротивных грешников не менее богопротивные истины.

Вся беда была именно в том, что это были все-таки истины, как их ни крути. Хоть задом наперед их ставь – ничего в них не изменится. От евангельских основ он тогда отошел полностью, и лишь словом владел с прежней силой, что усугубляло злодеяние.

В конце концов, он сшил джинсовую рясу и всюду только в ней и появлялся. При этом он стал еще красноречивее.

Однажды повстречавшись с ним, о. Гавриил, несмотря на непреодолимые различия во взглядах, все же был тронут его искренностью. И это была вторая опасность. Мало того, что существуют богопротивные истины, так еще есть искреннее заблуждение, от которого люди совсем сходят с ума.

Надев джинсовую рясу, тот самый странник-монах  окончательно забыл, кто такой Бог. Только Бог его не забыл, вот в чем дело. Монах обещал первым встречным несбыточное, вроде мира и счастья, и тем притуплял людскую бдительность.

Но именно тогда о. Гавриил догадался, что проповедь может быть не только той, к какой он привык. В это же самое время, по совпадению, он первый раз поссорился со своим начальством, чья корысть перешла все дозволенное Богом и законом. И вот когда конфликт превратился чуть ли не в войну, он вынужден был перейти в отступление, покинуть свой приход и вернуться домой.

Оказавшись вне официальной церкви и не примкнув ни к какой другой, о. Гавриил вначале ужаснулся содеянному. Уж не дьявольский ли соблазн заблудившегося монаха сбил его с пути? Не поддался ли он ядовитым призывам? Не заманила ли его сладкая пустота?

Но внимательно прислушавшись к своему сердцу – даже ухо приложив и при этом необыкновенно согнувшись – он с радостью понял, что сердце бьется ровно, что сердце бьется верно. И если есть в нем несогласие, то Бог в этом не замешан. Всему виной отцы, по чьей-то неосторожности названные святыми. Православие по-прежнему вдохновляло его, но где его центр? Где правда светлее, а лжи меньше? Ведь есть же такие места, где лжи не так много и даже меньше, чем людей.

И чем больше думал о. Гавриил, тем бессильнее становился. Это частое побочное явление всякого рассуждения.

И вот, когда слабость совсем охватила его, он поддался неведомому искушению и выбрал центр православия сам. Отныне он мог видеть его ежедневно из своего окна. В нем, временно, располагалась детская художественная школа, но это было поправимо.

Успокоенный своими добрыми намерениями, о. Гавриил теперь мог строить немыслимые планы.

Сделав гимнастические упражнения и действительно разогревшись, теперь он мог действительно отбросить в сторону лишние мысли. Наступало время действия, упаси Боже!

54.

- С пивом хорошо соленую правду, - произнес Серов и изобразил на лице улыбку.

Этими словами Серов ответил на предложение одного их журналистов, который заикнулся о необходимости резать «беспощадную, соленую правду».

Таким образом, 4,5-часовой прямой эфир национального лидера вошел в историю как «пивной эфир».

Серов в этот декабрьский день действительно вел себя, словно в пивной. На закуску шли соленые шутки. Что же касается пива, то оно было разбавлено водой, которую Серов лил почти безостановочно.

Самая тонкая шутка, пожалуй, была посвящена Северному Кавказу.

- Много говорят о коррупции вообще и, особенно, о коррупции на Кавказе, – сказал Серов и постарался сделать «честный взгляд». Когда-то, при вербовке в Дрездене это у него получалось. – Но я уверен просто, что коррупционная составляющая в Чечне минимальная. Минимальная.

Если бы это был ситком, то здесь за кадром пустили бы истерический смех.

- Скажите, пожалуйста, конкретно, по фамилиям, увидим ли мы когда-нибудь новых людей, и начнутся ли "посадки"? – задался вопросом телеведущий, подразумевая борьбу с коррупцией. – Хотя понимаю, что, как правило, в нашей стране борьба с коррупцией – это "национальная забава" и начинается она с того, кто такой вопрос задает.

- С вас и начнем сейчас, – обрадовался подсказке Серов. – Ну, не с вас лично, а вообще.

- С бизнесом сейчас сложно. – Донесся до Серова хриплый голос. – Задушили откаты. На всех уровнях. Как быть?

Серов не растерялся и, как ему показалось, остроумно ответил:

- Значит, есть из чего откаты давать.

- Чиновников распирает чувство собственной значимости, - продолжали напирать на том конце провода.

- Вы сказали, что их распирает, – ответил Серов, прищурившись. – Знаете, когда шарик надувается, его распирает, распирает, берешь так иголочку, тук, бум, и нет шарика. Поэтому у общественности всегда есть эта "иголочка", которой она может воспользоваться.

Вопросы подбирались заранее. Приблизительно прикидывались и ответы. Чтобы показать свою близость к народу, было подобрано несколько «народных слов». Серов из предложенного набора выбрал три: «уконтрапупить», «хомячить», «хрена с два»…

Ребров посмотрел «пивной эфир» в записи. Услышав из уст Серова «хрена с два», Ребров не удержался и воскликнул:

- Ну, во-первых, не два, а четыре с половиной! Шоу продолжалось четыре с половиной часа. А во-вторых, в разговоре о внешней политике можно было бы выражаться более дипломатично, а не «хрена с два». А то ведь кто-нибудь мог подумать, что «хрена с два» это русское название слова тандем.

Отреагировал Серов и на митинги протеста, прошедшие по всей стране. Особенно вдохновили национального лидера белые ленточки, которые надели на себя сторонники честных выборов.

- Если говорить откровенно, - потупил глаза Серов, - я, когда увидел на экране что-то такое у некоторых на груди, честно вам скажу, неприлично, но, тем не менее, я решил, что это пропаганда борьбы со СПИДом, – поделился своими очередными психоаналитическими наблюдениями  Серов, – что это такие, пардон, контрацептивы повесили. Думаю, зачем развернули только, непонятно. Но потом присмотрелся – вроде нет.

В этом месте предполагалось, что раздастся оглушительный смех специально подготовленной аудитории. Но шутка не прошла.

И все же, почувствовав атмосферу пивной, присутствующие в аудитории стали Серову подыгрывать. Один из присутствующих решил «добить» участников митингов протеста, объяснив Серову, что белые ленточки – символ борьбы с абортами и младенческой смертностью.

- Да ладно? – обрадовался Серов.

- Серьезно. Там есть еще одно значение, еще более страшное – это протесты против самоубийств геев-подростков, белая ленточка.

Заклеймив участников протестных митингов как людей, выступающих против самоубийств геев-подростков, участники «пивного шоу» не остановились на достигнутом.

Серов открыл народу страшную правду:

- Участникам протестных митингов денежки платили. Часть людей, которые задействованы в этих процессах, и не понимают, что их используют как исполнителей.

И тут в зале нашелся добрый советчик. Он обозначил программу-минимум:

- Касаясь того, о чем говорили только что, – сказал он, – я вспомнил хорошую очень поговорку ковбойскую: "Доброе слово и хороший "смит-энд-вессон" действует лучше, чем только доброе слово.

Советчиком оказался известный кинорежиссер Никита Хохолков.

Серов взглянул на Хохолкова с уважением и с сожалением. Серову, конечно, очень хотелось пальнуть из «смит-энд-вессона» поверх голов несогласных. Или даже не поверх, а прицельно, в глаз. Однако обстановка в стране и мире была такая, что стрелять было нежелательно.  Хотя, если возникнет чрезвычайная необходимость, то почему бы и нет?

Продолжение следует

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий