Копи царя Салтана. Полная версия. Часть I

Копи царя СалтанаПервые главы романа «Копи царя Салтана» появились в «Городской среде» в сентябре 2011 года. Отдельные главы публиковались и позднее. Книга была завершена в середине февраля 2012 года.

Как и ожидалось, издать книгу в России не удалось. Возможно, это произойдет заграницей, скорее всего – в Канаде. И это будет не очень скоро.

Но  презентация электронной версии все же состоялась в Пскове. Это произошло 11 июля в Центральной городской библиотеке. Тогда еще оставались надежды на публикацию в России. Теперь этих надежд нет, поэтому было принято решение публиковать полную версию романа в «Городской среде». В этом номере публикуется первая часть.

В романе действуют множество узнаваемых людей (с несколько измененными фамилиями): Артемий Троицкий, Александр Проханов, Алексей Навальный, Эдуард Лимонов, Иван Охлобыстин, Юрий Шевчук и другие. Все слова, которые они произносят, автор слышал от этих людей сам – во время личных встреч, интервью, телефонных разговоров или, в крайнем случае, на публичных мероприятиях. 

Один из ключевых персонажей романа – некто Александр Ханов, соорудивший на границе с Евросоюзом Священный холм – символ Пятой Империи. Многое вращается вокруг этого холма под Изборском. Однако действие романа происходит и в других местах – в Дрездене, Сочи, Москве и городе, похожем на Псков.

Автор


КОПИ ЦАРЯ САЛТАНА                                                                          

История утраченной любви

«Автору, пишущему вымышленную биографию, требуются фотографии джентльмена… простого, степенного, непьющего, предпочтительно холостяка. Публикация фотографий, детских, юношеских, а также зрелого возраста в указанной книге будет оплачена».

«Подлинная жизнь Себастьяна Найта», Владимир Набоков

1.

Серов скосил глаза вправо и поймал в мутном зеркале свое отражение. Оно забилось в угол и замерло. Осталось только в рамку заточить.

После укола диспорта лицо национального лидера заплыло, словно кто-то большой и суровый со всей силы врезал ему по скуле. Серов не удержался от кривой усмешки: представил, что нашелся человек, осмелившийся поднять на него руку. Фантазии Серова не хватило, чтобы вообразить себе смельчака, способного кулаком дотронуться до его лица.

Точнее, Серову было прекрасно известно, что в России полно людей, ненавидящих его и готовых при случае нанести ему оскорбление действием. Но в том-то и дело, что такого случая быть не могло. Они ненавидят его из жалкого далека. Охрана пресечет любое их движение в сторону национального лидера. Так что участь этих отщепенцев – толпиться на отдаленных площадях, попадать под омоновские дубинки и время от времени оказываться на душных нарах.

Серов понимал, что его должность неизбежно рождает врагов. Выдувает их, словно мыльные пузыри. Любой человек, оказавшийся во главе государства, вызывает у прочих граждан сильные чувства, не исключая ненависти.

Но Серову было важно, что кроме ненависти он способен вызывать еще и любовь, причем – в промышленных размерах. В стране, в которой почти не осталось ни тяжелой, ни легкой промышленности, благополучно действовали фабрики и заводы по производству к нему любви. Любви в тяжелой форме и любви в легкой форме. В любовь вкладывались миллиарды долларов, но они окупали себя. Феромо́ны любви к национальному лидеру передавались через беспорядочные средства массовой информации, включая воздушные поцелуи.

2.

Серов, когда-то безобидный человечек без особых примет и претензий, начинал свой трудовой путь на не слишком ответственных должностях ленинградского КГБ, без малейшей перспективы получить в обозримом будущем хотя бы майорскую должность и отдельную квартиру. В 5-м  управлении 5-го отдела КГБ оперуполномоченные до седьмого пота боролись с идеологическими диверсантами. У одного ленинградского литературоведа при обыске были обнаружены книги Ахматовой, Набокова и Мандельштама, изданные за границей. Свои 7 лет строго режима литературовед получил (семь лет как раз и означали борьбу до седьмого пота). Поиски врагов, подобных слишком любознательному литературоведу, были не слишком напряженными, скорее – скучными, но они все же создавали ощущение сопричастности к чему-то важному. Настолько важному, что Оно расплылось, раздулось до государственных масштабов. Благодаря этому Серов, несмотря на свою безликость, на службе приобретал определенные черты государственного образца. И это были не человеческие черты, а очертания государства под названием СССР. При определенном ракурсе они проступали на бледном лбу Серова подобно водяным знакам.

До командировки в провинциальный Дрезден оставалось еще два года, и ни о каких феромонах Серову еще не было известно. Но он, сам того не ведая, уже попал в разработку. Его личные качества и физические данные заставили начальников соответствующего отдела присмотреться к нему повнимательнее. Серов абсолютно ничем не выделялся среди окружающих, то есть был прекрасным экземпляром, на котором можно было проверить истинную силу феромонов.

Как сказал однажды в узком кругу начальник Серова подполковник Сухарёв:

- Это будет чистый эксперимент. Если народные массы признают в нем красавца и мыслителя, если женщины будут изнывать от любви к нему, то я поверю в чудодейственную силу феромонов моли.

3.

- Вы это серьезно? – взволнованно произнесла завлит театра Татьяна Броун. Она даже привстала, чтобы свою взволнованность подчеркнуть.

- Да. А почему бы и нет? – ответил Ребров, осмелившийся предложить провинциальному театру свою пьесу под названием «Копи царя Салтана».

- Но ведь вы взрослый человек и должны понимать, что нас после постановки такой пьесы закроют. – И завлит начала дрожащим голосом читать: - «Царь Дадон. Ничего не поделаешь. Я так решил. (Еще раз прикладывает к заднице скомороха транспортир и цитирует короля Лира). Ярмо забот мы с наших дряхлых плеч хотим переложить на молодые... Пусть все знают, что никакой я не тиран и не самодур. А тех, кто не захочет этого знать - замочим  в транспортире»… Чего вы добиваетесь?

- Уж во всяком случае, не того, чтобы вас закрыли. И вообще, с чего вы взяли, что вас должны закрыть?

- Может быть, у вас в Москве это нормально, но у нас такие номера не проходят. Вы кого подразумеваете  под царем Дадоном? Серова? Разве я не права? И после этого издевательства над Серовым вы хотите, чтобы в нашем академическом театре на бюджетные деньги ставили вашу пьесу?

- Татьяна Петровна, не волнуйтесь вы так, – улыбнулся Ребров, забирая папку с пьесой со стола. – Неужели вы думаете, что я рассчитывал на постановку этой пьесы в вашем театре?

- Тогда зачем же вы ее к нам принесли?

- Для смеха. – Ребров задумался и снова повторил: - Вот именно, для смеха. Мне было важно, раз уж я попал в ваш город на пушкинский фестиваль, предложить вам эту сказку и получить отказ. Отказ тоже входит составной частью в ткань пьесы. Без любой из реплик сказочных героев пьеса не потеряет своего смысла, а вот без вашего отказа – потеряет. Вы меня понимаете?

- Допустим, - облегченно ответила Татьяна Броун и бодрым голосом предложила: - А не хотите ли чаю?

4.

Ребров вышел из театра через черный ход и оказался в пустом сквере. Пустоту заполнял солнечный свет.

Ребров полез за солнцезащитными очками, затем дошел до скамейки и, усевшись на нее, достал из нагрудного кармана рубашки телефон. Надо было написать что-нибудь Анюте. Неважно что, но пусть знает: все хорошо.

Ребров улыбнулся, но совсем не так, как полчаса назад завлиту театра. Анюта заслуживала другой улыбки – теплой, солнечной. Он называл ее иногда Солнечный Кабанчик, потому что Солнечным Зайчиком называть ее было бы слишком банально.

Они познакомились прямо здесь, в театре, когда он несколько лет назад приехал на очередной пушкинский фестиваль. Анюта на фестивале представляла несуществующую сейчас газету, а он – несуществующий сейчас журнал. За эти годы многое исчезло, но исчезнуть из жизни Анюты он так и не смог.

Он увидел ее в последний день фестиваля. Времени на размышления не оставалось. Круглолицая девушка с двумя косичками перевесила весь звездный состав московского театра, еле разместившийся на провинциальной сцене.

Ребров тогда должен был ее срочно чем-нибудь удивить. Но удивлять было нечем. Под руку подвернулась сломанная цепочка от ключей, завалявшаяся в его висевшем на плече планшете.

- Знаете что это? – спросил он, так и не успев поздороваться.

- Что? – не поняла Анюта, когда над ее носом возникла цепочка-маятник. – Вы кто?

- Неважно. Но мне нравится, как вы вращаете глазами… Так вы знаете – что это или не знаете?

- Догадываюсь. Цепочка?

- Нет. Это цепь случайностей. Причем счастливых случайностей.

- Почему счастливых?

- Потому что вы уже здесь, а я еще здесь. Мне кажется, это очень удачное сочетание.

Ребров тогда и сам не верил в счастливое совпадение, бросаясь обыкновенными словами – пустыми и потому громкими. Но совпадение  все-таки оказалось счастливым.


5.

Серов впервые услышал о существовании феромонов во время службы в Дрездене. Прохаживался на набережной Эльбы и любовался на террасу Брюля, которую еще генерал-губернатор Саксонии князь Николай Репнин-Волконский в 1814 году сделал общедоступной. Русский след привлекал Серова, делая террасу фон Брюля почти своей, домашней. Будто лоджия в ленинградском доме родителей. На ней, наверное, можно было хранить велосипед или лыжи.

На набережной была назначена встреча с потенциальным агентом – студентом местного вуза. Студент явился без опоздания. Он сутулился и вообще чувствовал себя неловко. Серов, хитро глядя на сутулого студента по имени Ян, приехавшего учиться из Западной Германии, начал разговор с заметным чувством превосходства. Собственно, профессия разведчика  ему нравилась как раз этим. Он словно бы играл в пьесе, где ему была отведена роль загадочного положительного персонажа. Но, в отличие от актеров, он не развлекал, а выполнял государственную миссию, перетягивая на сторону советской власти людей, которым, казалось бы, до нее не было никакого дела.

Разговор каким-то странным образом занесло на неизведанную территорию феромонов. Серову открытие показалось забавным, хотя и маловероятным. Но слово «феромоны» он запомнил. Особенно ему понравилось, что оно может иметь скабрезный оттенок.

6.

Первыми феромоны обнаружили немецкие исследователи под руководством Адольфа Бутенандта. Того самого Нобелевского лауреата 1939 года биохимика Адольфа Фридриха Иоганна Бутенандта, который, несмотря на сотрудничество с доктором Менгеле, во времена всех режимов пользовался успехом и умер в Мюнхене в глубокой старости в 1995 году.

В научной прессе о феромонах впервые написали еще в 1962 году, но тогда на открытие мало кто обратил внимание. Из желез самок шелкопряда Адольф Бутенандт  выделил вещество, привлекавшее самцов того же биологического вида. Назвали вещество бомбиколом, отталкиваясь от латинского названия шелкопряда - Bombyx mori. Со временем стало понятно, что открытие имеет практическое значение.

Определенные типы феромонов побуждают к немедленным действиям, но, оказывается, имеются специальные феромоны, влияющие на долговременное поведение. Их называют праймерами.

Не обо всех исследованиях писали в научных журналах. Особенно это касалось феромонов самок моли. Наиболее секретные разработки велись с тайным желанием внушить неосознанное любовное влечение большому количеству подопытных насекомых, а позднее и людей.

7.

Ребров дошел до гостиницы пешком. Это была та же самая дорога, по которой когда-то он впервые возвращался из театра с Анютой. Тогда он пытался шутить, проявляя искусство высшего эпатажа. По крайней мере, ему казалось, что высшего. Это был его излюбленный способ знакомиться с девушками. Одной девушке он шепотом сообщил, что был знаком с Буниным и дважды брал у него интервью, правда – одно интервью было по телефону. Девушку не смутило, что Ребров родился значительно позже, чем умер Бунин.

Он зря напрягался. Обычно хватало всего лишь нескольких подлинных фактов его биографии: командировки в экзотические места, знакомства со знаменитыми артистами и писателями, названия его собственных книг, ненавязчиво упомянутых в разговоре. Это производило впечатление.

Анюта, вроде бы, тоже заинтересовалась. Не пришлось даже пускать в ход тяжелую артиллерию – хвастаться знакомством с Буниным и Гербертом Уэллсом.

Ребров чувствовал, что девушка, которую он провожает до гостиничного номера, совершенно особенная. И он должен быть благодарен ей, что она уделила ему полчаса времени.

В тот раз его, прежде всего, поразила ее естественность. Каждое слово, жест, улыбка были уместны и как-то очень умело дополняли друг друга. Точно такое же впечатление складывается, когда смотришь за работой искусного портретиста. На чистом листе в почти произвольном порядке появляются какие-то линии, из которых на глазах возникает узнаваемое изображение. Ни одной лишней линии, ни одного лишнего движения. И вот уже на бумаге лицо человека, с которым хочется иметь дело.

Причем Ребров видел, что Анюта не напрягается и совсем не старается быть лучше, чем есть на самом деле. Он за тридцать пять лет впервые встретил девушку, которая в его присутствии вела себя так расслаблено и не заставляла его напрягаться. Самое поразительное, что позднее, за несколько лет знакомства, это первое впечатление получило тысячу подтверждений.

Возле двери ее гостиничного номера он остановился и, изобразив беспокойство, произнес:

- Вы уже решили, куда положите «цепь случайностей»? Нет? Ни в коем случае не кладите ее в холодильник!

- Надо же, - подыграла ему Анюта. – А я как раз хотела спрятать цепь туда. И если бы в номере был холодильник – обязательно бы туда спрятала. Так куда же мне ее деть?

- Могу показать, если впустите меня в номер.

- Хорошо, покажите.

Ребров деловито прошелся по комнате и замер возле батареи парового отопления. «Цепь случайностей» он решительно привязал к батарее.

- Это самое надежное место, - сказал он и выразительно подмигнул.


9.

Спектакль, который Ребров посмотрел сегодня на Малой сцене, вызвал у него ужас. Это редкое чувство обычно обходит его в театре стороной. Как правило, все ограничивается скукой, реже – вызывает оживление. Несколько раз в жизни Ребров после спектакля испытывал непередаваемую радость. Но во время сегодняшнего  спектакля, поставленного по пушкинскому «Гробовщику», он действительно ужаснулся.

Это была почти паника. Она возникла у него после того, как в зале раздались смех и аплодисменты. Этому предшествовало исполнение со сцены песенки с припевом:

 «Здесь продаются гробы:
 Простые и крашеные».

Пение сопровождалось кордебалетом скелетов, а гробовщик, выудив из рукава микрофон, по эстрадному требовал от зрителей подпевать. Зрители-мужчины должны были пропеть слово «простые», а зрители-женщины слово «крашеные». Настоящий театр у микрофона. Странно, что при этих нестройных звуках не сработала пожарная сигнализация.

Реброву казалось, что так не бывает. Он только что всерьез думал, что вдумчивый фестивальный зритель не может радоваться такой пошлости. Режиссер использовал текст Пушкина как промокашку. Окунул в классические строки и припечатал, вывернув все наизнанку. Получился легкомысленный водевиль, к тому же сделанный без фантазии. Артисты не играли, а отбывали повинность.

Почти то же самое он увидел вчера, когда ездил смотреть на так называемый Священный холм. Ребров много о нем читал, но увидел впервые. Причем попал он к Священному холму в очень подходящий момент.

На бывшем колхозном поле возле огромного деревянного креста, установленного на возвышении, собралось все партийное и религиозное начальство области. Каждый норовил сказать что-нибудь значительное – о строительстве новой империи, о собирании земель, о всенародном единстве.

- Надо заварить новую кашу, новый имперский замес, - как выразился автор идеи создания Священного холма московский писатель Ханов и вознес руки к небу.

У Реброва сложилось впечатление, что в партию живых и мертвых записывают безжалостно. Причем не в переносном, а в прямом смысле слова. По инициативе Ханова в новоявленный Священный холм свозили землю с могилы Пушкина, с места гибели Александра Матросова, с Куликова поля, с места боев с «грузинскими захватчиками» в Южной Осетии…

На пресс-конференции, то самой, когда Ханов – массивный седоволосый мужик, отягощенный советским литературным прошлым - в первый раз публично заявил о грядущем собирании земель, кто-то из журналистов почти обиженно спросил:

- А почему землю можно приносить только с могил классиков?

- Не обязательно, - великодушно ответил Ханов и пояснил: - Можно будет  приносить в курган землю из своих огородов, с могил своих родственников. И не только землю, но и часы, перстни…

Про золотые зубы Ханов ничего не сказал, но зато обрисовал величественную картину паломничества:

- К Холму пойдут ветераны, беременные женщины, просто зеваки…

В общем, «здесь продаются гробы: простые и крашеные». Танцуют все.

Как однажды громко заявил Ханов:

- Я борюсь со своим безумием, сбрасывая его публике.

Возможно, борьба с безумием вскоре станет олимпийским видом спорта. Во всяком случае, Серов как человек, имеющий прямое отношение к тайному движению самбо-мазо, прилагал к этому серьезные усилия. 
  
10.

Неприметный, почти неприглядный, Серов еще в юности получил прозвище Моль. Он действительно чем-то неуловимо напоминал мелкое вредное насекомое из отряда чешуекрылых.

В то время, когда наиболее талантливые и подготовленные его сверстники вступали в отряд космонавтов, Серов на последнем курсе университета вступил в отряд чешуекрылых. Это был секретный отряд, значившийся под кодовым названием  «tinea pellionella L.», что в переводе с латыни  означало всего лишь «шубная моль».  Как известно, гусеницы шубной моли очень работоспособны и подгрызают на своем пути все волосики меха, даже если они не в силах их потом съесть. Такое ценное качество воспитывалось в молодых сотрудниках секретного отряда чешуекрылых, они же – самбомазохисты. Уже в другое время Серов в полной мере проявил свое умение подгрызть все, что попалось ему на зуб.

11.

Именно тогда, в 1983 году, когда к власти только-только пришел Андропов, Серова отправили во внеочередную командировку в Западную Украину. Серов был очень удивлен и плохо понимал – чего же от него хотят. Но он и не должен был ничего понимать. На будущего национального лидера воздействовали на уровне подсознания. Его задача была проста – добраться до Ивано-Франковска, а затем до далекой закарпатской деревни и пообщаться там со стариком по имени Михаил, которого все окружающие именовали мольфаром. По-русски говоря, это был колдун, объявлявший, что управляет стихиями. Серов в ту зиму словно бы провалился на век-другой назад, попав в дремучий мир, где местные гуцулы чувствовали себя свободно. В общем, все выглядело диковато, почти так же как в фильме «Тени забытых предков» (не путать с отрядом «tinea pellionella L.»).

Из командировки Серов вернулся бледный и слегка потерянный. Болела голова, словно он всю неделю пьянствовал. В действительности, Серов почти не пил. Просто, по его мнению, ощущалось сильное воздействие того, что гуцулы называли «мольфа». Мольфа – это заколдованные предметы, с которыми он соприкасался. Вот где была подлинная антисоветчина, куда опаснее Ахматовой или Мандельштама.

Уже дома Серов покопался в библиотеке и обнаружил, что «мольфар» это еще и синоним дьявола, злого духа. К тому времени коммунист Серов уже почитывал Библию, и у него появился отличный повод лишний раз перекреститься.

 

 

12.

Ханов в своем романе «Полиглот» сделал Серова переодетой женщиной, столь необычный поворот сюжета объяснив тем, что «глубоко женственна сама природа Серова: располагать, очаровывать…»

При этом Ханов не спешил верить Серову во всем (женщинам вообще верить нельзя) и скептически оценивал многие его поступки. Он несколько раз беседовал с Серовым и будто бы обнаружил главную тайну его программы: «патриотическую надстройку на неолиберальном базисе». Этот базис Ханову был совершенно чужд, но любовь - иррациональна и заставляет закрывать глаза на множество недостатков избранника. Поэтому Ханов продолжал с упоением рассказывать о своем сильном чувстве к Серову.

13.

Однажды Ребров не выдержал и спросил Ханова:

- В своей статье «От Савла к Павлу» вы сравнили Серова с Иваном Грозным, а его ближайшее окружение с опричниками. Это выглядело похвалой. Что вам нравится в опричниках и в Иване Грозном?

Разговор велся при включенных телекамерах и диктофонах, и Ханов ответил осторожно:

- Вы хотите от меня услышать, что мне нравится его жизнь в Александровской слободе и кровавый поход на Новгород и Псков?

- Нет, я не это хочу услышать, - совершенно искренне ответил Ребров, понимая, что Ханов не так прост, чтобы публично делать столь опрометчивые заявления.

- Я думаю, что Грозный был последний империалист Второй Русской империи, – ухватился за излюбленную тему Ханов. - Именно при Грозном мы получили Сибирь. Были разрушены угрозы с Волги. По существу и в Крыму приутихло. Была создана базовая основа для Русской империи. Деятельность Ивана Грозного, его реформы, его очень энергичное вторжение в монополии региональных князей и баронов породило колоссальное недовольство. И эту деструкцию Грозный попытался сокрушить через жесточайшие походы на Новгород и Псков. Он рубил головы заговорщикам. Но это не решает проблемы. Сталин в свое время тоже уничтожал… Но эта оппозиция позднее костями и кровью проросла, и при Горбачёве мы получили такой оффронт невинных и винных убитых и замученных… Эти удары, которые наносил Грозный по России, породили деструкцию, смуту. И все меньше и меньше у Грозного было союзников. Одни бежали в Литву, как Курбский, другие, как Колычев, восстали против нее.

- По вашей логике, только опричнина смогла избавить Россию от этого перегиба?

Ханов спорить с этим не стал, уточнив:

- Грозный озаботился созданием своей пресвитерианской гвардии, приближенных людей, своей опричниной, людей ближнего действия… Я думаю, что Серов создал когорту силовиков, как опричников. В этом есть огромный дефект. В этом проецируется его неуверенность, его боязнь взять людей со стороны, неверие в вас, в меня, если мы не питерские. Элита, вся, - она продажна, она коррумпирована. – Глаза Ханова блеснули, а лицо исказилось. -   На элиту нельзя опереться. Она бежит на Запад. Деньги они хранят там. Вот этот страх - опереться на неверных людей порождает в Серове необходимость окружать себя верными людьми. И поэтому у нас министр обороны, по существу, делает шкафы. Это драма. – Ханов прикрыл глаза, а когда вновь широко распахнул их, там уже не было никакого блеска. - Питерцы – это не бесконечный запас. Кадровый ресурс Серова исчерпан. Кадры должны являться с других мест, с другого поколения. 

В тот день, борясь со своим безумием, Ханов наиболее активно сбрасывал его публике, не жалея ни высоких слов, ни решительных жестов. У него в литературном архиве их оставалось еще множество – на литературный век хватит.
  
14.

Постепенно многие феромоны насекомых ученые научились синтезировать искусственно, и стали использовать их в борьбе с вредителями. То есть сбивали с толку самцов-насекомых, устраивали на них ловушки, привлекая сильным синтетическим запахом.

Неизбежно возникла мысль: попробовать использовать притягательные качества феромонов на людях. Наиболее ценным и наиболее секретным были разработки, которые использовались на избирательных участках. На подсознательном уровне народу внушалась любовь к «правильному» кандидату.

К тому времени, когда мутная волна неожиданно вынесла Серова на политическую вершину, секретные разработки, не перестававшие оставаться секретными, уже активно использовались в политических целях. От любви до политики был всего лишь один шаг.

15.

Свою первую встречу с доктором Моргом Серов запомнил навсегда. Они встретились в Дрезденской галерее возле картины швейцарского художника Генриха Фюссли «Геро, Урсула и Беатриче».

Серов представлял Томаса Морга более старым. Именно таким было его изображение на фотографии. Но в жизни доктор Морг выглядел совсем иначе – высокий, стройный, с длинными черными волосами, напоминающий театрального артиста.

Пароль доктор Морг произнес с выражением, только что руки не заламывал:
 
- Правда ли, что Бенедикт влюблен, как сумасшедший, в Беатриче? Неужели он не стоит Беатриче?

Это были слова Урсулы из комедии Шекспира «Много шума из ничего». Немецкий перевод.

- Не стоит? Он? О нет! Клянусь Амуром, - ответил Серов, как и положено, словами Геро. Правда, у Геро не предполагался сильный русский акцент.

Это была необычная встреча. Серову не надо было никого вербовать. В каком-то смысле, вербовали его, а точнее – испытывали.

Доктор Морг три года работал в ФРГ под руководством Адольфа Бутенандта, пока не перебежал в ГДР. Морг гордился, что сделал это по идейным соображениям.

- Товарищ Серов, вы любите Шекспира? – задал доктор Морг почти провокационный вопрос. При Берии за такой вопрос и расстрелять могли.

- В какой-то степени. Временами, - ответил Серов и почему-то добавил: - Клянусь Амуром.

«Да, это не два раза в неделю гонять в футбол с сотрудниками Штази», - сразу же после этого раздраженно подумал Серов. Ему не нравилось, когда приходилось вести игру, правила которой ему были неизвестны. Он не понимал, зачем была организована встреча с доктором Моргом. Тем более непонятно, с какой стати это надо было делать в галерее возле картины Фюссли? И эти цитаты из Шекспира, как будто нарочно подобранные, чтобы ввести его в заблуждение или того хуже – посмеяться над ним.

Тем временем, доктор Морг очень внимательно разглядывал Серова, как будто тот был музейный экспонат. Словно в Дрезденской галерее больше и посмотреть не на что.

Чтобы как-то выправить положение, Серов сам начала задавать вопросы, но первый же из них оказался неуместным. Ответ на него профессиональный разведчик обязан был знать.

- Извините, вы доктор каких наук? – поинтересовался Серов.

- Наука в мире существует одна единственная, - глубокомысленно изрек Морг. – И все деления – условны.

- То есть вы доктор всех наук сразу?

- Нет, - доктор Морг поморщился. – Я же сказал - одной Науки.

При этом доктор Морг бросил на Серова такой жалостливый взгляд, что тому стало неприятно до дрожи.

16.

- Прогуляемся, - предложил доктор Морг. – Слишком уж долго мы стоим у одной картины. Это выглядит подозрительно.

- А я бы еще постоял, - назло собеседнику ответил Серов. Его все больше раздражало положение, в которое он попал.

Доктор Морг ничего не ответил, но направился в соседний зал. И  Серов вынужден был плестись следом.

17.
 
Ханов любил рассказывать, как на месте будущего Священного холма (в первой версии – Священного кургана) ему было видение, оно же – знамение. Он в тот раз ехал на машине по платной дороге в сторону эстонской границы. И тут у его «вольво» неожиданно заглох мотор. Ханов, в то время еще предпочитавший управлять автомобилем сам, в раздражении выскочил наружу. Серое небо спешно делилось с землей излишками влаги, словно бы сбрасывая краденое. По правую сторону от дороги на колхозном поле лежали валуны, очевидно свезенные сюда колхозниками со всех окрестных полей. Как опытный литератор, склонный к мистике, Ханов немедленно переключился на новый объект, наполнив его подходящим смыслом. Груда камней в русском поле силой воображения моментально превратилась в Курган, а еще точнее – в Священный курган. Мелькнула мысль: «А что, если…»

Подставив лицо под теплый дождь, Ханов зажмурился от удовольствия, а потом медленно вернулся в машину.

Мысли громоздились друг на друга, будто камни. И вскоре из них образовался целый Курган, разумеется, – тоже Священный. Писателя, давно вынашивавшего идею Пятой Империи, осенило: здесь, на древней земле, на левом краю России, можно материализовать то, что до этого помещалось только в газетных колонках и на страницах книг. Редкому писателю удается увидеть свои мысли, воплощенные в камне и дереве. О земле и говорить нечего.

В конце концов, он здесь не дачу себе строить собрался, а грандиозное, планетарного масштаба, сооружение. Оно будет для всех, у кого не отшибло историческую память. Существуют собрания сочинений, а здесь собрание земель. И не просто земель, а земель, священных для каждого русского. Вместо привычной иллюстрации на книжной обложке - гигантский крест, водруженный на вершине Священного кургана. Землю можно будет привозить с берега Чудского озера – в память о Ледовом побоища. Нельзя забыть и о Бородинском поле, и о могиле Льва Толстого нельзя забыть, и о Мамаевом кургане, и о Пулковских высотах… Да что там… Без земли Русской Америки обойтись невозможно, также как без земли из Иерусалима и Константинополя. Неплохо бы добраться и до дна Ледовитого океана. Одной планетой Земля ограничиваться не стоит. Лунный грунт великолепно впишется в концепцию собирания земель.

На Ханова нашло, точнее даже накатило вдохновение. И здесь важно было правильно оседлать набежавшую волну, не захлебнуться, а победоносно взлететь в пене и брызгах. Ханов был опытный шоумен, многократно побеждавший в телевизионных дебатах. Так что он успешно справился с задачей, которую сам перед собой поставил. Докопался. Докопался до русской почвы.

Сбор окропленных русским потом и кровью земель можно было организовывать, как в советские времена организовывали сбор металлолома и макулатуры. Лишь бы не запутаться в формулировках, не испоганить свежую идею, и непременно привлечь правящую партию «Единомышленников». Все-таки, единая и неделимая Великая Россия соответствовала представлениям «единомышленников» из президентской администрации. И без их поддержки столько земли не свернуть.

Вскоре пламенный призыв Ханова, с одобрения заместителя главы президентской администрации Суслова,  появился в партийной газете «Единомышленник», в просторечье именовавшейся «Злоумышленник». Процесс пошел, невзирая на насмешки и недоумение.

Один из критиков, некто Ребров, написал в одной малоизвестной газете: «Мы должны радоваться, что машина Ханова заглохла на хорошо асфальтированной платной дороге, а не на какой-нибудь проселочной дороге среди псковских болот. Паломнические туры организовывать будет значительно проще…»

 

 

 18.

Доктор Морг, не обращая внимания на работы более известных художников, остановился возле картины Ангелики Кауфман, на которой были изображены две дородные сивиллы – женщины-пророчицы.

- Вы знаете, где родился первый после свержения царя премьер-министр России князь Львов? – неожиданно спросил доктор.

- Нет, - честно ответил Серов, хотя ему очень сильно захотелось профессионально солгать.

- Здесь, - ответил доктор Морг.

- Здесь?! – не сдержал удивления Серов. – В галерее?!

- Ну почему сразу в галерее… В Дрездене.

- А-а… - успокоился Серов.

Его мало волновала фигура Георгия Львова. Он вообще не помнил, что был такой человек. Керенского – да, помнил, а какого-то Львова – нет.

- А где родился премьер-министр России Столыпин – вы знаете? – не унимался доктор Морг.

- Доктор, я не обязан знать такие вещи, - недовольно ответил Серов. - Тоже в Дрездене, что ли?

- Да, товарищ Серов, в Дрездене. Как вам это нравится?

Серов пожал плечами. Скорее всего, это ему не нравилось. Хотя – какая разница? Но фигура Столыпина определенно не внушала ему доверия. Все-таки, Серов долго прослужил в идеологическом отделе. Нет, Столыпина на сторону советской власти он бы вербовать точно не стал. Звездочки на погоны не заработаешь, а по морде можно и получить. Хорошо, что не столыпинский галстук.

- То есть вы, товарищ Серов, не улавливаете связи?

- Связи между чем и чем? – насторожился Серов.

- Между премьер-министрами России и собой.

- Не улавливаю, - ухмыльнулся советский разведчик и для разнообразия перевел взгляд на двух римских сивилл Ангелики Кауфман.

Обе пророчицы безнадежно молчали.


19. 

ОНИ поднялись во весь рост и пошли в атаку. Во всяком случае, Реброву показалось, что это была атака. А что же еще? Мертвые восстали, чтобы спасти живых. Редкое, но все-таки много раз описанное в литературе явление. Собственно, чем еще заниматься мертвым, а тем более обессмертившим свое имя?

Ребров узнал среди поднявшихся в атаку Александра Невского и Александра Матросова. По крайней мере, следуя хрестоматии, они должны были выглядеть именно так: в шлемах своей эпохи, с решительным взором и очевидным стремлением совершить какой-нибудь подвиг, например – спасти Отечество.

Впереди, не пригибаясь, шел, а точнее говоря - шествовал Пушкин, одновременно похожий на многочисленные рукотворные памятники и на главного героя фильма «Предотстой. Цитадель» Никиты Хохолкова. Бакенбарды были безжалостно содраны и пущены на усы. На плече у него тоже, как и у воскресшего из мертвых комбрига Котова, лежала дубина. Свита у Пушкина была очень внушительная – целый штрафбат самоубийц, включая того, кто очень напоминал Есенина.

Среди многочисленных фигур выделялись фигуры в белом. Если бы Ханов находился рядом, то он бы объяснил – кто же это такие. В строительстве Священного кургана, который незаметно переименовали в Священный холм, приняли участие палестинцы - представители движения ХАМАС. Во всяком случае, землю, окропленную кровью борцов с сионизмом, к Священному холму тоже торжественно принесли. Видимо, строители Холма понимали, что без острого еврейского вопроса имперское русское блюдо получится слишком пресным. Так что без острой приправы не обошлось. Погибшие бойцы движения ХАМАС пришлись очень кстати. Пришлись если не ко двору, то к Холму. Выглядели боевики внушительно, не хуже Льва Толстого, тем более что с бородами у них все было в порядке.

«Судьба Пятой Империи в надежных руках», - подумал Ребров, закрыл окно в своем гостиничном номере, вернулся в постель и прикусил язык.

20.

- Знаешь, в чем сила Серова? – спросил Реброва на следующий день Русланов - охранник книжного магазина «Онегин». Много лет назад этот охранник, в то время собиравшийся уходить в аспирантуру на филологическом факультете, играл с Ребровым в студенческой команде КВН. После окончания института Русланов остался там преподавать. Но наука и жизнь постепенно разошлись друг с другом. И несколько лет назад он устроился охранником в книжный магазин. Почти по специальности.

- В чем сила Серова? – переспросил Ребров. - В газе?

Они сидели прямо на столе в подсобном помещении. Кругом громоздились книги в глянцевых обложках, вид которых способен был обратить в бегство любого врага.

- Нет, не в газе.

- Тогда в тормозах?

- Нет. В том, что он недостаточно смешон.

- Ты думаешь?

- Уверен. Все, конечно, зависит от чувства юмора. И все же я считаю, что он так долго продержался у власти потому, что скорее достоин презрения, чем насмешки.

- А нельзя ли совместить то и другое?

- Можно. Но не в очень больших масштабах.

- Ты хочешь сказать, что презирать лидера нации можно, а смеяться над ним – затруднительно?

- Сиди и смейся сколько угодно, как будто читаешь «Пиквикский клуб» в подлиннике, - раздраженно ответил Русланов. - Но не думай, что то же самое будет делать большинство твоих соотечественников. И все потому, что Серов НЕДОСТАТОЧНО смешон. Вся его сила как раз в недостаточности.

- В сердечной недостаточности?

- Да, в какой-то мере. В сердечной. Мы же говорим о любви к нему критической народной массы. И пока Серов не перейдет определенный порог, порог хохота, с ним не совладать.

- И как, по-твоему, этот порог преодолеть?

- Любой порог преодолевается на скорости.

- Ты имеешь в виду скорость звука?

- В науке это называется «двигаться со скоростью стука», причем стучать надо не по рынде и даже не по голове…

- На кого стучать?

- Не на кого, а по какому месту... Стучать, пока спящий не проснется.

- Все это как-то туманно.

- Могу туман развеять. Знаешь, какие сны самые редкие?

- Знаю. Мои. Я очень редко вижу сны.

- Гм… Все знают о кошмарных снах. Видеть кошмары во сне – это нормально. Иногда человеку снится что-нибудь приятное или просто какие-то нейтральные обрывки. Но много ли ты слышал о смешных снах? Чтобы в них были не неподдельные кошмары, а неподдельное веселье. Ты просыпался когда-нибудь от внутреннего смеха?

- Не помню. Наверное, нет.

- Серов должен являться не в кошмарных снах, а в смешных. Но для этого он должен стать ДОСТАТОЧНО смешон.

Охранник Русланов расправил плечи и широко улыбнулся. Уголки его глаз и уголки губ соединились в круг.

21.

О сердечной недостаточности Ребров подумал еще раз, когда попытался дозвониться до Анюты. Она почему-то не отвечала.

В последнее время Анюта все чаще не отвечала на его звонки. Он часто пропадал в командировках, а когда возвращался – не всегда заставал Анюту на месте. Она говорила, что ночевала у подруги. Он, конечно, проверял. Действительно, у подруги. Но от знания этой правды Анюта не стала регулярнее отвечать на его звонки. Иногда она реагировала на его sms-ки с двух-трехдневным опозданием.

При этом они умудрились ни разу не поссориться. Когда они были рядом, то ссориться было глупо. А когда находились в разных городах – глупо вдвойне.

22.

Ребров подумал, что Ханову очень подошли бы усы. Нет, не бусы, а именно усы. Ребров даже прикрыл глаза, чтобы явственнее представить Ханова с пышными усами, разрезающими крупное лицо надвое. Это было тем проще сделать, что Ханов, раскинувшись на двух стульях, в этот момент сидел перед ним и с упоением рассуждал о Сталине.

Ханов расположился за огромным музейным столом – в городском краеведческом музее презентовал свой 15-томник. Его пламенная речь, оттолкнувшись от фамилии подполковника Серова, быстро добралась до фамилии генералиссимуса Сталина. Речь была настолько пламенной, что кругом летали искры в форме пятиконечных звезд. Ханов настаивал на том, что совсем недавно под Старым Изборском в небе видели огромные усы именно Сталина, а не Бисмарка, например. Самому, правда, увидеть их ему не посчастливилось, но свидетели нашлись – богомольцы. Они утверждали, что возле Священного холма «разверзлись ночные небеса, и казалось, в буре света бойцы в плащ-палатках несут багряное знамя, и над ними острокрылый ангел трубит в золотую трубу».

В пересказе Ханова это звучало так:

- Бойцы пронеслись по небу и исчезли. Медленно, среди туч, окруженный ночными звездами, проступил туманный лик.

Туманный лик был явно сталинского типа.

Дамочка в розовой шляпке, устроившаяся на первом ряду, взмахнула руками, умело закатила глаза и воскликнула:

- Я так и думала!

Суда по всему, это тоже была потенциальная богомолка.

Дамочку поддержал бородатый мужчина лет сорока в серой рясе, представившийся отцом Гавриилом.

- Империя, которую вы возрождаете, поможет вернуть русскому человеку утраченные мечты! – почти прокричал он. – Это будет Империя Мечты, основанная на лучших достижениях Четвертой Красной империи!

- Да-да-да, - удовлетворенно ответил Ханов.

Видимо, это как раз и называется «кобалистика», от слова «Коба».

По версии Ханова и солидарных с ним безымянных богомольцев, явление генералиссимуса случилось накануне Дня Победы. А накануне Дня пограничника к Священному холму нагрянул другой десант. До появления этого десанта было непонятно – что же делать в России с модернизацией. Как развивать науку?

Теперь все стало на свои места. К Священному холму приехала кавалькада из 15 автомобилей «вольво», разрисованных коронами и надписями о Пятой империи и симфонии.

Насколько понял Ребров, цель приезда была – по-быстрому одухотвориться, зачерпнуть священной земли и отправить ее в инновационный центр Склоково под Москву.

Идея была настолько проста, что было странно: почему она раньше никому в голову не пришла? Даже скандальному изобретателю всего на свете академику Метрику. Но теперь-то, по-видимому, в российской науке должна была произойти революция.

А пока революция еще не произошла, прозаик и собиратель земли русской  романист Ханов представлял свой 15-томник.

Ребров не собирался делать вид, что прочел все 15 томов. Но роман под названием  «Холм» он точно прочел. Главный персонаж в нем был - писатель Коробейников, в котором угадывались черты самого Ханова. Он предстал перед читателями «Холма» в исторический момент.

«… Ему вменялось достичь Пскова… Один, невидимый миру, он спасет Россию от гибели, убережет страну от распада, вернет народу былую мощь и величие. Таков был мессианский смысл послания».

Спасение мира – занятие непростое и временами опасное. Не случайно, в «Холме» одного из местных вице-губернаторов застрелил киллер. В жизни, к счастью, все было не жестоко.

После громогласной речи Ханова присутствующие повскакали со стульев и разделились на две неравные части. Одни окружили Ханова и продолжали ловить каждое его слово. Другие, чтобы не создавать давку, принялись расхаживать вдоль стен и рассматривать висящие там картины духовного содержания. Одновременно велись и разговоры в духе того, о чем вещал Ханов. Особенно красноречивым оказался отец Гавриил, убеждавший дамочку в розовой  шляпе в том, что незаметно наступает эпоха Великой Мечты.    
-  Каждый человек достоин счастливой сказки, в которой непременно светит имперское солнце! – почти декламировал о. Гавриил. - И не только светит, но и греет! Империя – сказочная страна, в которой никогда не заходит солнце народного счастья, и поголовная духовность вписана в основной закон.

- Как вы сказали? В основной закон?! – восхитилась женщина.

- Вот именно!  Всеобщая духовность сродни всеобщей воинской повинности! Более того, они неразрывно связаны. Как не раз говорил в своих проповедях отец Иоанн Бескорыстин: «русские созданы для войны», и пускай вас это не смущает, потому что важно понимать – для чего нужна война. Не для истребления, а для самоочищения. Война – та самая грязь, которую можно признать лечебной. Это особый путь требует от нас, русских, постоянного мужества. Пока другие народы разлагаются, утопая в свободе, русские призваны Богом  навести на земле порядок, возможно – ценой собственной жизни…

Ребров, прислонившись плечом к стенке, устал слушать о. Гавриила и отошел подальше. Наверное, не смотря на своих предков, он был недостаточно русским, чтобы всерьез воспринять услышанное. С о. Гавриилом ему было все ясно, а вот к Ханову у него еще осталось несколько вопросов.

23.

Реброву не захотелось портить своими вопросами праздник. Ханов обнимался с местными друзьями-литераторами, щедро раздавал автографы, выслушивал громкие признания в любви дождавшейся своего часа в дамочки в розовой шляпке и говорил об Империи Света.

На следующий день Ребров все же поговорил с Хановым – позвонил ему по телефону. Писатель в это время как раз находился возле Священного холма. Из трубки доносился какой-то гул. Ребров, стараясь перекричать невидимый источник шума, задал первый вопрос:

- Несколько лет назад вы мне сказали, что «сами себе главный оппонент». А сейчас с самим собой прошлым по принципиальным вопросам вы расходитесь?

- Мне 73  стукнуло в этом году, - раздался глуховатый голос Ханова. - У человека моих лет столько этих самых «прошлых». И эти «прошлые» друг с другом находятся в таком конфликте, что мне сегодняшнему полемизировать со всем моим прошлым довольно трудно. Из этого прошлого я время от времени выбираю тот фрагмент, который мне более ненавистен, и веду с ним полемику.

- В таком случае, какой из них самый ненавистный сегодня?

- Сегодня, наверное, тот момент, когда я был еще эмбрионом. С четвертого месяца до шестого.

- А теперь, если можно, о будущем. Один из ваших самых заметных проектов – Священный холм.

-Да-да-да.

- Каково его будущее? Мне кажется, что он становится все больше, но о нем слышно все меньше. Это так?

- Может быть вы и правы. Но ясно, что этот Холм не превратился в груду камней и песка. Он – живой. Он стал местом ритуальных мистерий. – Голос Ханова стал звонче. Когда он начинал говорить о Священном холме, то молодел на глазах, даже если оставался для собеседника невидимым. - К Священному холму приезжают молодожены. В дни всевозможных празднеств – и государственных, и культурных, они проходят вокруг Холма. К нему по-прежнему приносят земли и молодые люди, и старики. В Холм присылают земли со всей России. Вокруг происходят удивительные вещи. Мистические таинственные видения. Знамения. Мой приезд сегодня с кавалькадой автомобилей «вольво», состоящей из 15 блестящих машин, - это тоже часть приношения Холму.

Очень хановский получился ответ. 15 блестящих машин, словно бы 15 томов его собрания сочинений. Мистерия, не иначе. Если положить все 15 томов стопкой, то тоже получится небольшой холм. Может быть, он не такой священный, но все-таки достаточно заметный.

- В Москве на книжной ярмарке, когда вы полемизировали с писателем и политиком Альбертом Омоновым,  у меня сложилось впечатление, что вы, как и он, - большевистский националист, - продолжил задавать вопросы Ребров. - И вся разница между вами – в отношении к Серову. Вы с этим не согласны?

- Я все-таки думаю, что между Омоновым и мной довольно большая разница, хотя мы и товарищи, и друзья. Общее и в нем, и во мне то, что мы оба – левые. Леваки. Грубо говоря – красные. Но он абсолютный революционер. Революция для него является самой главной исторической стихией. А для меня главной исторической стихией является государство и империализм. Я не уверен, что Омонов, как я, является сталинистом. Скорее, он троцкист. Он человек, который ратует за перманентную революцию, за пермантентный исторический динамизм. И здесь наша разница очевидна.

- Сталин, можно сказать, убил Троцкого. У вас нет желания расправиться с Омоновым?

- У меня возникает периодическое желание кого-нибудь убить. – Голос Ханова снова сделался глухим.

- Надеюсь, что до этого не дойдет.

- Ну конечно, - добродушно ответил Ханов. - Тем более что мы с вами разговариваем по телефону…

24.

Доктор Морг встречался в Дрездене с Серовым раз пять или шесть. И все время это были какие-то невыразительные разговоры, после которых у Серова начинала болеть голова. И он стал опасаться ходить на такие встречи.

Но однажды все резко изменилось. В тот вечер они встретились в пивной. Серов в свободное время любил приобщиться к хорошему пиву из огромной стеклянной трехлитровой кружки, в которой, при случае, можно было утопить какого-нибудь нежелательного агента.

Доктор Морг по обыкновению подсел незаметно и сразу положил тяжелую руку Серову на левое плечо.

- Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, как будто собирался проводить медосмотр.

- Отлично, - еле слышно ответил Серов.

- Посмотрите вокруг.

Серов послушно обвел светлым пивным взглядом зал.

- Ничего не замечаете?

- Я замечаю все, но не вижу ничего особенного.

- Посмотрите вот на ту даму. Не кажется ли вам, что она смотрит на вас с обожанием?

- На меня? С обожанием?

Серов озадаченно уставился на даму в красной кофте, которая действительно поглядывала на него.

- Вы ведь ее не знаете? – продолжил беседу доктор Морг.

- Нет.

- Значит, у нее нет причин вас любить?

- Думаю, что нет.

- И все же вы ее сразили, причем – с первого взгляда.

От неожиданности Серов заглянул в свою пивную кружку – хотел увидеть свое отражение и убедиться в своей неотразимости.

Продолжение следует

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий